— Да, да, ханум, спина так и разламывается! Пожалуйста, не поленитесь, своими ручками поставьте-ка мне банки. Разлеживаться ведь мне нельзя — работа ждет, я, ханум, буквально горю на работе!..
И лег ничком, уткнувшись носом в подушку, не забыв при этом протяжно застонать.
Рухсара с трудом подавила в себе брезгливость, заставила себя поверить, что перед нею больной, который нуждается в ее помощи… Через минуту волосатая спина Субханвердизаде покрылась банками. Натянув на его плечи одеяло, Рухсара отошла от кровати.
Гашем услышал ее легкие шаги и сказал:
— Присядьте, Сачлы-ханум… Нравится ли вам наш город? Конечно, с Баку не сравнишь, но и в нем есть своя прелесть. А как с комнатой? Удобно устроились?.. Для медицинских кадров мы должны создать наилучшие бытовые условия. Чтобы вы чувствовали себя, как в родном доме! Смотрите, если доктор Баладжаев не заботится, то идите сразу же, днем или ночью, ко мне!
Девушка упорно молчала.
— А нравятся вам наши зеленошумные леса? Наши горы со снежными келагаями[21] на главе? — продолжал ласково, будто не замечая ее молчания, Субханвердизаде.
Перед Рухсарой возникли пленившие ее сердце высокие горы с уходящими в небо белопенными вершинами, и отвесные, полные мрака и прохлады ущелья, и парящие над бездной ширококрылые орлы.
— Наш Азербайджан так прекрасен! — вздохнула она.
Гашем оживился, воскликнул с жаром:
— Да, да, вы правы Сачлы-ханум, наша родина дивно красива! Едва я стану на ноги, окрепну, как мы поедем на охоту в горы. Но, конечно, в таком костюме, сестрица, ехать верхом на лихом скакуне неудобно… Мы справим вам синие шелковые шаровары, высокие красные сапожки. Мы нарядим и украсим вас, Дочь Азербайджана!.. И мы, сестрица, станем охотиться в теснинах на горных туров, на косуль, серн, джейранчиков… И разведем костер у хрустального родника. Шашлык зажарим. Да, да, нанижем сочные куски шашлыка на шампуры, накроем суфру и разольем по бокалам густое, алое, как кровь, семилетнее вино! Поднимем бокалы к солнцу, провозгласив тост в вашу честь, драгоценная Сачлы-ханум! Не так ли?.. А если пить вино еще не научились, то мы все равно заставим выпить, хе-хе, зажмем вам носик и насильно вольем в ваше соловьиное горлышко. Ну, так, как вы даете детям горькое противное лекарство!
Рухсару колотило от стыда, от унижения, но банки снимать было еще рано, значит, уйти нельзя.
— А вы знаете мое имя, Сачлы-ханум Алиева? — ворковал Субханвердизаде. Гашем! Голя…[22] Голя Субханвердизаде. Я никогда не бываю официальным, замкнутым. С молодыми кадрами я проще простого. Не так ли? И надеюсь, что вы, ханум, тоже станете относиться ко мне, к Голе, просто, без церемоний, по-родственному. Что?..
— Доктор Баладжаев велел мне поставить вам банки на спину и на грудь, сказала Рухсара ледяным тоном.
Субханвердизаде, едва она сняла банки, молниеносно повернулся, лег на спину поудобнее, — руками теперь можно действовать…
— Я искренне, всем сердцем уважаю освобожденных женщин Востока! — без передышки начал он очередное излияние, втихомолку играя шелковистыми, падающими на его плечи косами склонившейся, поглощенной делом Рухсары. — Когда я приезжаю в командировку в Баку, то обязательно иду в театр на «Севиль»… Да, я в восторге от этого замечательного спектакля, но все же, Сачлы-ханум, не могу согласиться с высмеиванием Балаша. Действительно, женщины Востока: — это женщины Востока, но ведь и мы, грешные, тоже — мужчины Востока! Хе-хе!.. Гашем остался довольным своим остроумием и раскатисто засмеялся. — Разве мы имеем право забывать, что мужчина — покровитель, глава и сень семейного гнезда? Разве коммунизм отрицает семью, дом? Нет, нет и еще раз нет!.. Значит, женщина обязана беречь своего покровителя, ухаживать за ним, лелеять и нежить.
Уловив, что Рухсара взглянула на часы и приготовилась снимать банки, Субханвердизаде вдруг вздрогнул всем жилистым телом и застонал.
— Снимите скорее вот эту, эту!.. Больно! Ай!.. Сжальтесь, прошу вас! — И, схватив девушку за обе руки, сильно, рывком притянул к себе, — Ханум! Ради бога…
Растерявшись, чувствуя, что сердце нырнуло куда-то в глубину, Рухсара вырвалась, быстро сняла все банки, сложила их в чемоданчик, туда же швырнула комок ваты, флакон со спиртом. Едва ли она сейчас сознавала, что делала, — все движения были привычно механическими, заученными еще в медицинской школе.
— Вы уходите, ханум? — воскликнул Субханвердизаде с неподдельной жалостью: добыча-то все-таки ускользнула…
— Да.
— Очень хорошо, очень хорошо!.. Вы превосходный медицинский кадр, ценный специалист. Я рад, что вы приехали в наш городок, что я познакомился с вами. Теперь мы избавились от услуг таких невежественных, грубых медицинских кадров, как знакомая вам Гюлейша… — И добавил: — Кстати, а какая у вас зарплата?
— По тарифу! — Рухсара пожала плечами.
— Понимаю отлично, что по тарифу, но я не этим интересуюсь, я хочу знать, сколько же приходится на руки?
— Триста.
— Всего триста! — Субханвердизаде всплеснул руками. — Этого очень мало… И наверно, приходится помогать семье?
