— Да, конечно, приходится, — девушка не знала, радоваться ей или горевать от этих настойчивых вопросов. — Сестры-школьницы. Братишка. Мама.
— Разве ваша матушка не работает? — удивился Субханвердизаде.
— Да, не работает.
— Но почему, почему?.. Труд украшает человека. Энгельс писал, что труд, собственно, создал человека. Если есть какие-либо затруднения с работой, я незамедлительно напишу в Баку, чтобы вашу маму устроили на приличную работу.
Рухсара всхлипнула, зажав рот платком.
— Пять месяцев назад маме трамваем отрезало руку. Чадра в колесах запуталась!
— Бедняжка, бедняжка! — с трогательным видом произнес Субханвердизаде и опять попытался ухватить девушку за руки, притянуть к себе, но Рухсара отступила на шаг от кровати. — Но ведь можно же устроить детей в приют, а маму в дом инвалидов.
— Никогда не соглашусь на это! — Голос Рухсары зазвенел непреклонной решимостью.
— Та-ак! — Субханвердизаде покровительственно крякнул. — Я не ошибся в вас, Сачлы-ханум, у вас действительно чистая душа, любвеобильное сердце… Мы увеличим ваш оклад, э-э-э, вдвое, будете получать шестьсот рублей!
— Можно работать в две смены? — радостно спросила девушка и благодарно взглянула на него.
— Ну, зачем же! — мягко произнес Субханвердизаде, бросив из-под ресниц на осчастливленную девушку нежный взгляд. — Конечно, если… э-э-э… потребуются ночные визиты, ну вот как сегодня, то вы же не откажетесь?
— Еще бы! — вырвалось у Рухсары.
— Вот видите!..
«Он совсем не такой, каким показался мне сперва, — подумала растроганная девушка. — Он добрый, с открытым большим сердцем!.. Да, только такому человеку и можно доверить пост председателя!»
И, прошептав: «До свидания!», она вышла из комнаты.
«Будь ты не Сачлы, а Дашдемир[23], все равно станешь мягкой овечкой!». Субханвердизаде прищелкнул пальцами.
Ежась от студеного ветра, Рухсара быстро шагала, почти бежала по темной улице, и ее пугало, что каблуки слишком уж громко стучали по тротуару.
Но вот, слава богу, и больница.
У калитки ее поджидала продрогнувшая Гюлейша.
— Где же ты пропадала, девушка? — запела злорадным голоском она. — Я проглядела все глаза, тебя высматривая. И в больницу забежала, и в комнатку к тебе заглянула, — нигде нету, словно в просяную бусинку превратилась, в щель закатилась, валлах!..
У Рухсары от гнева вздрогнули ноздри, но она сдержалась, молча прошла мимо.
— А ты, девушка, зафорсила, задаваться стала! — фыркнула Гюлейша. Подумаешь, ей доверили ставить банки самому председателю!
С балкона послышался хриплый, будто отсыревший от затяжного дождя голос Баладжаевой.
— Ай, Гюлейша, кто это там? А-а?..
— Кому же быть, как не Сачлы!
— Откуда же ее несет в такую позднюю пору? — изумилась Ханум.
— От председателя исполкома.
— Тшшш! — ахнула Баладжаева. — Послушай, милая, быстро же она нашла дорогу в тот дом!.. — Перевесившись через перила, Ханум издевательски воскликнула: Браво, девушка, хвала тебе, молодчина!
Гюлейша насмешливо протянула:
— Она ставила председателю банки! Понимаешь… Ханум, ба-ан-ки-и!..
— Да продлит аллах жизнь человека, придумавшего эти банки! — расхохоталась Баладжаева, видя, что теперь беда ее миновала. — Ловко ж эта девчонка нашла дорогу к истине! Как говорится, застрели гуся, и котел твой переполнится. Чем миндальничать с бедняками, ставь банки самому старшему начальнику, садись ему на шею, — пускай верблюд носит тебя, а ты посмеивайся!..
Задыхаясь от слез, Рухсара пробежала мимо сплетниц, закрылась на ключ в своей темной комнатке и упала на койку.
Кеса чувствовал себя отвратительно: облизывая ложку снаружи, он не заметил, как давга пролилась ему на рубаху.
Еще недавно он с нетерпением всматривался в небо, надеясь, что вот-вот появится самолет с долгожданной комиссией, с врачами, а может, и с профессорами, и гнусное злодеяние раскроется, и его, Кесу, увенчают славой… Но, прильнув ухом к замочной скважине, он только что подслушал разговор вероломного Субханвердизаде с неприступной Сачлы, не ведающей своего счастья, и с ужасом сказал себе:
«Да это ж все притворство! Ах, лицемер, ах, обманщик! А я — то, я оказался дурнее дурака, глупее глупого… Значит, я, как шелкопряд, наматывал, наматывал на самого себя нить смертного савана! И-иых!..»
На цыпочках Кеса прошел по террасе в свою убогую комнату. При малейшем шуме и стуке он вздрагивал: аэроплан…
Пушистый откормленный кот, единственное украшение комнаты, мирно спал, вытянув лапы, на подушке хозяина.
— Хотел бы я быть на твоем месте, пятнистый! — с завистью сказал Кеса. После моей телеграммы прилетит аэроплан с комиссией, и я опозорюсь на весь свет!.. Что же делать? Отравить этого проклятого Гашема уже нет ни времени, ни случая… — Он с ожесточением почесался: вся кожа зудела. — Теперь скажут: Кеса сошел с ума, свяжут по рукам.
«Ну, зачем ты ввязался в это дело, сорочья ты голова? — упрекал себя Кеса, раскачиваясь, как плакальщица на поминках. — Ах, если бы довелось выйти сухим из воды, я, несомненно, прожил бы тысячу лет!»
