— Я это просто так сказал, старик… Мало ли что может быть… Подумал: что, если и тебя этот татарский ублюдок прижал ногтем?.. Если прижмет — никуда не денешься, будешь помогать им. — Он помолчал. — Конечно, я верю, что ты и в самом деле раскроил поленом голову своего зятя, потому и пришел к нам… Но кто поручится, что ты потом не продашь нас?.. — Зюльмат опять обозлился, заскрежетал зубами. — Ты знаешь, старик, что я сделаю с предателем?.. Я разорву этого сукиного сына, этого нечестивца на куски, как ягненка!.. Клянусь аллахом, который сейчас смотрит на нас с неба, я вырву вот этими руками сердце из груди предателя, не дам упасть на землю ни одной капле его крови — всю выпью сам!.. Гиясэддинов уже подсылал к нам своих людей. Был один такой Мидхат, красавчик, теперь он покойник… Грамотный был, умел читать-писать, по-русски хорошо болтал — «ишто-мишто», а оказался предателем… Тоже, как ты, клялся, божился, когда пришел к нам, что не подослан тем татарским псом, врал, хитрил!.. Вот я и думаю, почему я должен верить тебе? Где доказательства, что ты не из той же породы, не служишь этому нечестивцу? Намазгулу был задет за живое.
— Хорошо, Зюльмат, я ухожу… Прощай! Не думал, что ты так встретишь меня… Не ожидал…
Он хотел уже повернуться и уйти, но разбойник остановил его окриком:
— Ни с места!.. Клянусь аллахом, сейчас получишь пулю!..
— Выходит, устроим здесь перестрелку?! — вызывающе спросил Намазгулу.
Зюльмат презрительно скривился:
— Ах ты, старый хрыч!.. А стрелять-то ты умеешь?
— Умею, Зюльмат, не разучился… Не раз отбивал у кочевников отары. Сам это знаешь. Или думаешь, Намазгулу постарел, лишился сил?.. Нет, племянник, я не из пугливых. И ты не покрикивай на меня — не боюсь!
Похоже было, что разбойнику стало неловко.
— Не верю я никому, Намазгулу, — угрюмо произнес он. — Человек — что зверь, сырым молоком вскормлен… Правда, мы делили с тобой хлеб-соль… — Зюльмат не договорил.
— Но мне-то ты должен верить!.. Ведь я не какой-нибудь там мальчишка, я старик!.. И если я пришел к тебе, значит, иного выхода у меня не было. Не по мне колхозная жизнь!.. Не мог я смириться!.. Остался без семьи, без дома, но головы я перед ними не склоню!.. Лучше умру в этих горах, под вольным небом… Пусть мое тело сгниет здесь, когда я околею, но я не желаю, чтобы сердце мое гнило при жизни там, в ихнем колхозе… Потому я и подался к тебе. Думал: пусть дни наши сочтены, но мы встанем спиной к спине и будем защищать друг друга. Но раз ты, Зюльмат, не веришь мне, я ухожу!.. Даже не оглянусь!.. Можешь стрелять мне в спину!
Намазгулу повернулся и медленно заковылял меж валунов вниз по тропе. Услышал, как позади щелкнул затвор.
— Эй, остановись! — крикнул Зюльмат. — Стой, тебе говорят!..
Старик продолжал идти. Сзади опять послышалось:
— Стой!..
Намазгулу не повиновался.
— Ах, так?! Тогда получай!.. — крикнул в ярости Зюльмат.
«Все! — подумал Намазгулу. — Конец!.. Сейчас Зюльмат выстрелит…» Тем не менее он продолжал идти.
Секунды бежали, однако выстрела не последовало. Снова раздался голос разбойника:
— Погоди, вернись!.. Эй, Намазгулу, вернись, я пошутил!..
Старик не остановился.
Зюльмат быстро пошел следом за ним, догнал его уже на лесной тропе, преградил дорогу:
— Не осуждай меня, Намазгулу… Чувствую я, настали наши последние деньки… Потому я и сделался такой… Сам себя не узнаю…
Намазгулу вздохнул сочувственно:
— Будь проклята такая жизнь!
— Да, будь она трижды проклята! — сказал тоскливо Зюльмат.
На Красные скалы опускалась ночь.
Зюльмат роздал своим людям остатки черствого хлеба и, памятуя о том, что ему сказал Намазгулу об отряде Гиясэддинова, направляющемся в этот район, велел им быть крайне бдительными.
— Разбейтесь на пары! — приказал атаман. — Один спит — другой караулит, затем меняйтесь!
Старика Намазгулу, которому он по-прежнему втайне не доверял, отправил в дозор к скале пониже того места, где находился сам вместе с Хейбаром. Решил: «Пусть старый шакал будет у меня на глазах!»
До полуночи Зюльмат бодрствовал, стерег сон сына, который спал под буркой на большом плоском, поросшем толстым мохом камне.
В последние дни Зюльмат не отпускал от себя Хейбара ни на шаг. Хейбар, он считал, охраняет его, он — Хейбара, свою «последнюю опору в жизни», единственного человека, которого он любил сам и который любил его.
Бежали часы…
Зюльмату очень хотелось спать, но он не будил сына, жалел.
Хейбар, уже приученный к невзгодам и особенностям их скитальческой жизни, сам вскоре проснулся, заворочался под буркой, затем сел. Взял в руки лежавшую рядом винтовку. Пригляделся к темному человеческому силуэту на соседнем камне, негромко позвал:
— Ага! — Так он обычно обращался к отцу.
— Да, сынок!.. — отозвался тихо Зюльмат. — Ты почему не спишь?.. Ляг, подремли еще немного, сыночек.
Хейбар, подавляя зевоту, сказал:
— Я выспался, ага. Хорошо спал, крепко. Когда ты охраняешь мой сон, я сплю спокойно!
Зюльмат приблизился к камню, на котором сидел Хейбар.
— Так значит, не хочешь больше спать, сынок?
— Нет, ага, теперь твой черед. Ляг, отдохни, я постерегу…
