— Ай-хай, вероломный!.. Ему и дела нет до безутешной жены. Решил избавиться от меня? Забыл все клятвы и обещания мену, лелеять, на руках носить, пушинки сдувать?.. Уж нашел, видно здесь какую-нибудь разбитную бабешку?
Как он ее ни упрашивал вернуться домой, Афруз заупрямилась, как говорится, сунула обе ноги в один башмак… И немедленно отправилась к ректору, строго заявила, что не может оставить мужа в чужом городе.
Ректор вызвал в себе проректора, коменданта, завхоза, секретаря парткома, председателя месткома, — совещались свыше часа и пришли к выводу, что уломать Афруз-баджи решительно невозможно, придется поставить дощатую перегородку в одной из комнат общежития, устроить Мадату хоть и полутемный, но свой уголок.
Первая победа вскружила голову Афруз-баджи, и она знакомилась с Тифлисом проворно и властно, вовсе не так, как застенчивая Шахсенем. Подхватив Мадата под руку, она потащила его на гору Святого Давида и, взвизгнув, заглянула в бездонное ущелье, куда бросились, обнявшись, пришедший из Аравии шейх Санан и его возлюбленная грузинка Хумар. Словом, Афруз-баджи чувствовала себя в чужом городе уверенно…
Когда Мадат перешел на второй курс, узкую комнатку общежития огласил ликующий вопль первенца Мамиша.
Однако сразу же после родов Афруз-баджи принялась требовать, чтобы Мадат бросил учиться и возвратился в горы.
— Чего ты затеяла, ай, Афруз! — возмущался Мадат. — Сама же называла Тифлис самым красивым городом на свете.
— У каждой птицы свое гнездо, — возражала жена. — Тифлис прекрасен, а горный городок слаще!
— Но мне еще надо полтора года учиться.
— А кем ты станешь, получив диплом?
— Партийным пропагандистом. Инструктором райкома партии.
— Это что самая высшая должность в районе? — с кислой миной спросила Афруз.
— Ну, почему же самая высшая!.. Могут назначить и завотделом агитации и пропаганды.
— А… секретарем райкома?
— Если стану хорошо работать, докажу принципиальное, выдержку, завоюю авторитет, ну и…
Афруз-баджи так и впилась огненными очами в мужа.
— Значит, ты обязательно будешь секретарем райкома? Гм… Значит, не зря таскался по горным тропам в старых крючковатых чарыках, с сумкой на ремне? Гм…
Проводив мужа на работу, Афруз-баджи скрестила руки на высокой груди и удовлетворенно улыбнулась. Заветная цель, похоже, близка!.. Униженная просьба готового ради нее пролезть сквозь игольное ушко Кесы красноречиво свидетельствовала, что Мадат на вершине почета и славы… Не сегодня завтра весь район падет к стопам Афруз-баджи. Казалось бы, чего ей недоставало? Дом полная чаша, красивые здоровые детишки Мамиш и Гюлюш, и патефон, и, конечно, телефон… В шифоньере и на стене за простыней уйма платьев, халатов, юбок и блузок, — со счета собьешься…
Однако Афруз-баджи привычно плакалась приятельницам и соседкам:
— У людей платьев и костюмов горы поднебесные, а у меня наберется еле-еле низкая кучка. И все платья сшиты безобразно, — у того бок висит, у этого рукава обтянуты… и — ых, бедность!
Полюбовавшись идущим по улице мужем, высоким, стройным, в новом костюме, в туфлях со скрипом, с портфелем в руке, приметив, что прохожие учтиво здороваются с ним, Афруз-баджи снова погрузилась в сладостные думы.
Да, разумеется, Мадат теперь не тот беспечный юноша, за которого она выходила замуж. Батрак в красных джорабах, с хурджуном за плечами — это вчерашний день. А видному партийному деятелю в синем костюме, в зеркально начищенных башмаках не мешало бы для солидности брюшко отрастить, выпячивать грудь колесом, не отвечать на поклоны встречных… Только так, не иначе надлежало, по мнению Афруз-баджи, держаться теперь ее Мадату. Ведь он стал первым среди пятидесяти тысяч жителей района. Генерал не генерал, но что-то вроде генерала!..
Афруз-баджи вышла на терраску и остолбенела в сильнейшем негодовании — у перил торчал со смиренным видом Кеса, умильно поглядывая на свою повелительницу.
— Ты все еще здесь?
— Ах, почтенная благодетельница! — заныл Кеса, сгибаясь в три погибели, будто собирался нырнуть к ее ногам. — Замолви за меня словечко перед райкомом! Я ли тебе не слуга? Шепни райкому, чтобы он помогал неизменно дядюшке Кесе. Если длань райкома будет надо мною, то я и в свои преклонные годы переверну землю вокруг оси!.. Заклинаю тебя жизнью прекрасноликих Мамиша и Гюлюш, — не жалей слов для заступничества перед мужем.
«Все-таки безбородый — правая рука Субханвердизаде, — подумала упоенная похвалами Афруз-баджи. — Отталкивать его было бы неразумно!»
— И ты уверен, что райком меня послушает? Тот всплеснул руками, трясясь тощим телом.
— Хотел бы я посмотреть на того мужчину, какой тебя бы ослушался, добродетельная!..
Афруз-баджи сияла, как начищенный самовар.
— Да стану жертвенным даром детям твоим! — наседал Кеса, видя, что дело-то выгорает. — Да перейдут на меня все их недуги!.. Считай, что я умер, но сделай милость, не оставь труп мой без погребения!
— Ох, старик, метко ты стреляешь и ловко прячешь свой самопал, подозрительно протянула хозяйка и махнула в полнейшем изнеможении рукою. Ладно, приходи к обеду!
