Оконные ставни были плотно прикрыты изнутри, и лишь сквозь щели на пол падали узкие полоски сумеречного предвечернего света. Гашем лежал в шерстяной рубашке, натянув ватное одеяло до подбородка. После вчерашних банок, вовсе ему не нужных, он ослабел, но настроение у него было радужное. Из денег, врученных ему Нейматуллаевым, он незамедлительно послал с курьером пятьсот рублей жене Мадата, — пусть чувствует добрую душу председателя… Остальные равными долями распорядился перевести телеграфом в Баку Демирову и Алеше Гиясэддинову: там-то не откажутся, нет, — в магазинах столицы соблазнов уйма!
К вечеру Гашем проголодался, и его удивляло, куда это запропастился Кеса? Казалось бы, он должен стоять неотлучно у изголовья кровати, ловить даже по взгляду малейшее желание повелителя, на каждый стон больного отзываться тоже стоном, еще более трепетным, время от времени взывать, подняв очи к небу: «Да перейдут твои недуги на меня, недостойного!.. И что за напасть приключилась с тобою, хозяин?..» Да, Кеса обязан непрерывно подхалимничать, ластиться, льнуть к своему благодетелю, а Субханвердизаде имеет право, тоже непрерывно, бранить его, унижать, оскорблять… И помимо прочего, пора бы подкрепиться шашлыком. Конечно, можно позвонить по телефону в чайхану, но ведь этот ненавистный Тель-Аскер сразу же разнесет по городку, что председатель вовсе не болен, если лакомится шашлыком… Как же тогда заставить капризницу Сачлы снова посетить дом Субханвердизаде, да еще поздним вечером?.. Уловив краем уха, что в саду скрипнул песок под чьими-то башмаками, Гашем закашлял, застонал:
— Ох, у-ууу…
— Можно войти?
— Вой-ди-те… — Гашем лепетал, как мечущийся в жару ребенок. Приоткрыв глаза, он метнул взгляд на дверь и возликовал. — Проходите, товарищ Мадат, какая честь, руководитель района уделил минутку внимания занемогшему!..
Мадат, увидев торчащий из-под одеяла длинный нос Гашема, взволновался: как это нехорошо получилось, — председатель исполкома, друг по партии, по работе, уже несколько дней в постели, а он, Мадат, навестил больного только сегодня, да еще по строгому настоянию жены.
— Что с вами, товарищ Гашем?
— Э-э-э, наше дело такое, стариковское, — прикидываясь беспечным, сказал Субханвердизаде. — Лишь бы вы, молодые руководители района, здравствовали, трудились на благо народа, а наша мука, как говорится, уже просеяна и сито заброшено за облака!..
Положив руку ему на лоб, Мадат не удержал изумленного восклицания:
— Да у вас нет никакой температуры!..
Субханвердизаде приподнялся, надрывно закашлял.
— Банки, банки помогли, но зато неимоверная слабость… А ночью жар, нестерпимый жар, сорок один… Но это все пустяки! — Он передернул плечами. Меня угнетает не болезнь, а то, что ты-то, товарищ, остался фактически один в районе… Вот что страшно!
Мадат придвинул стул к кровати, сказал оживленно:
— Днем провел инструктивное совещание актива. С заготовками дело обстоит неважно. Придется буквально всех работников послать в аулы.
— Действуй, действуй, товарищ! На тебя вся надежда. Видишь, пока я не работник…
— Да, активисты уедут в горы, — кивнул Мадат. — На днях я тоже поеду.
— Действуй, — одобрил Гашем. — Водолаз может научиться нырять лишь в бурном море!.. Молодой кадр закаляется в борьбе!
«Едва ты отправишься в горы, так я зажму весь район в своем кулаке», злорадно подумал он, расточая похвалы энергичному Мадату.
— Положение, конечно, сложное!..
— Ничего нет сложного! — Субханвердизаде отмахнулся дрожащей якобы от слабости рукой. — С таким талантливым секретарем райкома можно дружно работать сто лет.
— Никакой я не секретарь. — Мадат покраснел от досады. — Демиров весьма образованный человек, знающий практику партийной работы. Опыт есть!.. Да нам повезло, что сюда прислали такого работника.
— Вполне с тобою согласен, — сказал Гашем серьезным тоном. — Товарищ Демиров и опытный, и образованный кадр, но каждому овощу свое время. Зеленое еще вчера яблочко налилось ныне соками, созрело, зарумянилось. Вот так же настало время смело выдвигать на руководящие посты местные кадры. До приезда Демирова я не раз ставил вопрос в центре о выдвижении тебя на партийную работу.
— Но я и так на партийной работе…
— Э, речь идет о верховном руководстве! — страстно продолжал Гашем. — Как я говорил? Я говорил: бывший батрак, сын народа, закален в огне классовой борьбы…
Мадат решительно возразил:
— Прошу вас, товарищ Гашем, прекратить эти ненужные ни вам, ни мне разговоры.
— Да ты еще не понял, о чем я говорю! — снисходительно улыбнулся председатель. — Не о Демирове же — о нашей «КК», о Заманове… Этот Заманов прикидывается и твоим и моим приятелем, а сам строчит левой рукой доносы. И на кого? На тебя, Мадат, на человека, который яснее месяца, чище солнца! возмущенно воскликнул Гашем, содрогаясь всем телом под одеялом.
Мадату захотелось поскорее уйти… В Заманове он видел кристально чистого большевика, неподкупного в своих суждениях, последовательного во всех деяниях. А вот к Субханвердизаде он относился подозрительно, легко замечал в его речах фальшивые нотки.
