— Вот это дела тридцатого года, это — тридцать первого, это — первой половины текущего тридцать второго, — объяснял он, громоздя на столе папки высокой горою.
Сарваров запер шкаф, продел бечевку в привинченные к дверцам кольца и, залив кончики сургучом, пришлепнул их.
Заглянув в бумаги, Сарваров написал на клочке газеты:
— Четыре тысячи семьсот сорок восемь листов… Так?
— Именно так, я не раз пересчитывал и нумеровал.
В этот момент в компакту торопливо вошел завхоз больницы Али-Иса. Он с утра почуял, что началась ревизия, и решил, что выгоднее явиться самому, чем дожидаться вызова.
— Привет, привет, привет! Добро пожаловать! — раскланялся он и прохаживавшемуся с независимым видом из угла в угол Мешинову, и долговязому ревизору, и на всякий случай Валиахаду…
На него не обратили внимания.
— Мы забираем все эти материалы с собою, — сказал Худакерем, — чтобы рассмотреть их основательно. До копеечки!.. Дотянувшись до Сарварова, завхоз шепнул ему на ухо:
— Уносить документы из учреждения не положено!
— Таково личное распоряжение товарища Субханвердизаде, — пожал плечами ревизор. — Он намерен сам заняться ревизией!
— Конечно, перед лицом такого человека моя шея превращается в волос, любезно улыбнулся Али-Иса. — Я же не возражал, а спрашивал.
«Значит, доктору Баладжаеву пришел каюк? — спросил он себя. — Кончилась его песенка!..»
Но Худакерему не понравилось, что ревизор сослался на приказ председателя исполкома. Ему казалось, что достаточно слова его самого, Мешинова. И не для чего непомерно возвеличивать Субханвердизаде!.. Сейчас речь идет о законности.
— Больше всего на свете я люблю правду, прямоту! — сказал он завхозу и всем присутствующим. — Видимо, потому, что мать родила меня на прямой ровной крыше… Ну ка, выкладывай документы.
— Документы в больнице в наистрожайшем порядке, я закупал больным мясо, цыплят, молоко, мацони, масло, картофель, — зачастил Али-Иса. Незамедлительно принесу!
Сарваров тем временем пересчитал денежные квитанции, спрятал их в портфель и выдал Валиахаду расписку на восемнадцать тысяч рублей.
— Вы бы, товарищ Худакерем, нашли управу на бухгалтера Мирзу, — закинул удочку Али-Иса. — Я ведь свою зарплату на продукты больным истратил!.. Эти больные невероятно прожорливые, готовы проглотить не только восемнадцать тысяч, но и меня живьем. А бухгалтер Мирза требует на каждый килограмм официального счета.
— Ты хочешь сказать, что Мирза сознательно ухудшает питание больницы? Ноздри Худакерема раздулись.
— Так получается, — увильнул от точного ответа Али-Иса. — Видимо, он не понимает, что я работаю в больнице исключительно из милосердия… Привезли больного — я его принимаю, снабжаю, кормлю. Умер злодей, сын злодея, — я с плачем провожаю его на кладбище. Баллах, мне бы лучше за кусок черствого хлеба дворничать у такого справедливого, прямого, как меч, человека… — Он выразительно посмотрел на Мешинова.
Ревизор Сарваров, убедившись, что разговор грозит затянуться бесконечно, нетерпеливо обратился к Валиахаду:
— Не найдется ли мешка, куда сложить эти бумаги?
— Найдем, найдем! — в один голос воскликнули счетовод и завхоз.
После ареста Абиша жена его, милая, скромная Карабирчек, целыми днями сидела дома, баюкала малютку сына, печально напевала ему колыбельную, а слезы непереставаемо струились по ее побледневшим щекам.
Тесная помрачневшая комната казалась ей теперь темницей. Вдоль стены стояла железная кровать, — ее купил Абиш. К ней была придвинута люлька, — и ее купил муж. Даже пару оцинкованных ведер из кооператива принес сам Абиш. И пузатый медный самовар он тоже приобрел по случаю и так трогательно заверял жену:
— Погоди, голубка, со следующей получки я куплю серебристый нарядный самовар, а через месяц — стенное зеркало, а к зиме — красивый коврик.
А сейчас Карабирчек поняла, что может быть счастливой и с медным самоваром, и без коврика над кроватью…
Жалея ее, Абиш ночами брал на руки расплакавшегося сына и укачивал, баюкал, бесшумно расхаживая в одних шерстяных носках по комнатке, тихо напевая песенку.
— Спи, спи, малыш! — ласково шептал Абиш, и светлая улыбка озаряла его утомленное лицо.
В голове у Карабирчек не укладывалось, что муж, ненаглядный, горячо любимый, изменил советской власти, пытался взломать несгораемую кассу в кабинете председателя.
Нужно все-таки что-то предпринять, нельзя же сидеть безвылазно дома и ждать чуда! И, убаюкав младенца, опустив его в колыбель, Карабирчек накинула на голову черный келагай… Губки спящего ребенка были недовольно поджаты, словно он жаловался, что у матери исчезло молоко и она кормила его теперь жиденькой кашицей на воде… Глубоко вздыхая, Карабирчек прикрыла келагаем подбородок и рот и вышла, попросив соседку присмотреть за малюткой…
На деревянной крутой лестнице она вплотную столкнулась с Гашемом Субханвердизаде. На нем была серая шинель, фуражка нахлобучена на холодные, как льдинки, глаза.
— Я спутница жизни Абиша, — сказала с замиранием сердца Карабирчек: в разговоре с посторонними не принято именовать себя женою. Ей показалось необходимым пояснить: — Вашего бывшего секретаря Абиша!..
