Дагбашеву вовсе не улыбалось заниматься сейчас выполнением прокурорских обязанностей, — ему выпить хотелось коньячку… Но пришлось подчиниться. Листая страницы финансовых отчетов по больнице, он сразу наметанным взглядом обнаружил, что нет ни одной задоринки, за которую можно бы зацепиться, ни единого формального повода для придирки. Завхоз Али-Иса держал ухо востро: в каждой расписке были точно указаны имена продавцов и отчетливо выступала печать сельсовета, завершившего торговую сделку. На оборотной стороне такого Документа стояла обязательно подпись кладовщика, получавшего означенные продукты и даже проверившего килограммы на контрольных весах в больнице. В полном порядке находились и специальные ведомости, указывающие, что продукты по норме были отпущены в столовую. Словом, рука стража закона не могла Уцепиться ни за одну из этих бумажек.
— А для чего, гага, тебе все это понадобилось? — с недоумением спросил Дагбашев.
— Ну, это уж мое дело, — оборвал его Субханвердизаде.
— Так я тебе скажу, что легче сфотографировать в пасмурный вечер тень булавки, чем возбудить против этого хитрюги Али-Исы дело! — заявил с грустным видом Дагбашев. Вдруг на его лице блеснула торжествующая улыбка. — Э, догадался, догадался! — воскликнул он, снова приходя в отличное настроение, и взял телефонную трубку. — Аскер? Дай мне Худакерема. Здравствуй, Худуш! Как себя чувствуешь? Замечательно? Рад за тебя, Худуш. Слушай, братец, сверху нам прислали деньги, но они пока на почте… Принеси-ка в кабинет Гашема-гаги две тысячи, а завтра Мамед поутру отдаст их тебе. Буду ждать тебя, Худуш, ровно через десять минут. Что? Незаконно? Мен олюм, полюбуйтесь-ка этим законником! — расхохотался Дагбашев. — Да если я закрою глаза на сидящего в небесах аллаха, так обнаружу в твоих стальных сейфах беззакония куда более тяжкие!.. Стоит мне, Дагбеку Дагбашеву, протянуть руку, и твои беззакония будут молниеносно обнаружены… Значит, делай, что я велю, и приходи сюда с деньгами!..
А Субханвердизаде все еще находился в глубоком смятении и с отсутствующим видом наблюдал за развеселившимся Дагбашевым.
— Право, этого партизана никак нельзя призвать к порядку! — посетовал прокурор, — Но я все-таки доберусь до него!..
Окончательно потерявшего голову в шуме и суете Мешинова позвали к телефону. С солидным видом он взял трубку, дунул в нее сперва, затем приложил к уху.
— Да, алло-ооо… Это я, конечно, я, Худакерем! Дагбек? Приветствую, слушаю… Что? Да тут почесаться времени нету, — словно пчелы в улье, жужжат и жужжат люди, Каждую минуту тысяча входит в сберкассу, тысяча выходит из сберкассы… А я ведь два дела, две работы выполняю: и финансы и Безбожное общество. Возьмешься за одно дело — другое в загоне! Сегодня, как назло, крестьяне, будто на паломничество, стекаются сюда, к столу займов. От их крика, клянусь, у меня в глазах потемнело!.. Что? Что ты говоришь? Зачем, Дагбек, ты меня не пугай! Еще мать не родила такого человека, который бы меня — красного партизана — напугал! Да, да… Добром, по-милому, по-хорошему сможешь получить полмира, а вот так, угрозами, ни одной полушки! — В сердцах он отшвырнул трубку и задумался…
Все-таки что же теперь ему делать? Нести требуемые Дагбеком деньги или наотрез отказать? Ведь это явное беззаконие, — у Дагбашева нет в сберкассе личного вклада, а капиталы, хранимые в сейфе, принадлежат тем самым вкладчикам, держателям облигаций, которые с утра подняли здесь шум-гам!.. Всегда Худакерем клялся, что ни один злодей близко не посмеет подойти к сберкассе. На чем покоится авторитет Мешинова? На его безукоризненной честности. И потому он спокойно глядит в глаза своим служащим, посетителям, жителям района. Ни разу в жизни Худакерем не присвоил чужой копейки, беспощадно боролся со взяточничеством, лихоимством, стяжательством. Может ли он теперь своими руками взять из кассы две тысячи рублей?.. Взяв со стола колокольчик, он неистово затряс им.
— А ну-ка потише! Отцы мои, Деды мои, братья мои, — перерыв! Пе-ре-рыв! Прошу покинуть помещение!
И, проводив на улицу и во двор всех посетителей, он прочно замкнул двери.
Минуту спустя его снова позвали к телефону. Краснея от досады, Мешинов сказал себе: «У лисы совесть чище, чем у этого проходимца!» И крикнул в трубку:
— Приду!
Служащие тем временем разошлись по домам обедать, в комнате остались только бухгалтер и Худакерем.
Кусая губы от злости, начальник поманил к себе бухгалтера.
— Послушай, друг, принеси-ка мне поскорее две тысячи! — свистящим шепотом приказал он.
— С какого счета?
— С моего личного! — Мешинов насупился, тяжело задышал.
— Не понимаю вас, товарищ! — Бухгалтер пожал плечами.
— Завтра утром, в момент открытия кассы деньги будут возвращены.
— Кем? — Алиашраф Алиашраф-оглу слыл работником пунктуальным.
— Мною, тобою, чертом! — не сдержался Худакерем, то распахивая, то запахивая гремящее кожаное пальто.
