— Пойду, пойду, — согласилась Карабирчек, — лишь не отлучай меня от твоей благости!.. Признаться, все эти сплетни совсем не похожи на правду. Может, это о другой неблаговидной кралечке говорили? Ведь и так могло быть… Я спрошу у Гюлейши, она — своя, местная, она не скроет.
— Нашла у кого искать правду! — фыркнула Афруз-баджи. — Гюлейша-то наипервейшая сплетница и болтушка! А уж о ее целомудрии и говорить не приходится, — подстилка из гнилой соломы!.. Ты лучше расскажи: ломал твой муж кассу или не ломал?
Афруз считала себя во многих отношениях дальновиднее и мудрее мужа и хотела до возвращения Мадата досконально узнать, в чем же суть этой истории.
Карабирчек вздохнула:
_ Никто этого не знает, ломал или не ломал. Аллах захотел нас покарать, грешных, — вот и покарал. Абиш уже ничего не помнит, умом тронулся в заточении, лепечет чепуху, как малый ребенок. Может, он и не думал ломать кассу? Может, Кеса нарочно очернил беднягу Абиша?.. Мой Абиш любил советскую власть сильнее, чем собственного ребенка. Он всегда твердил, что советская власть его возвысила из чистильщиков сапог до ответственной должности. Ну, зачем же ему изменять советской власти, зачем?
Афруз-баджи кивнула, — действительно, зачем?
— Отец Абиша в жизни не видывал бухарского каракуля, кроил и шил папахи мужикам из вонючей овчины и с трудом зарабатывал на хлеб насущный, продолжала, воодушевляясь, Карабирчек. — А почему же Гашем Субханвердизаде заклеймил Абиша — «элемент», сын «элемента»? Не поверите, баджи, Абиш ночами бредил во сне: «Я не „элемент“. Я честный!» Вот как запугали, затравили беднягу. Может, я буржуйка? Так нет, я бежала от дашнаков, нищенствовала по деревням, я — круглая сирота, советская власть послала меня на фабрику, выдала паек…
Расстроенная Карабирчек не могла остановиться, а лежавший на ее руках младенец, широко раскрыв-окаймленные крылатыми черными ресницами глазки, слушал, будто понимал.
Афруз-баджи, шлепая чувяками, прошла в соседнюю комнату, нагнулась над кроваткой, — дочка спокойно уснула, дышала легко, ровно…
— Ведь ты сама мать, ты поймешь мое горе… — Карабирчек даже не заметила, что хозяйки нету в столовой.
Взяв телефонную трубку, Афруз-баджи крикнула:
— Аскер? Найди-ка мне товарища Мадата! Да, немедленно и срочно! Ищи по всем аулам!
Конечно, Аскеру пришлось выказать усердие, и он несколько минут подряд трезвонил по всем сельсоветам, но выяснилось, что Мадат из одного аула только что уехал, а в соседнюю деревню еще не прибыл.
— Делать нечего, сестрица, — сокрушенно сказала Афруз-баджи, — придется ждать, когда сам вернется.
В огороде Кесы царило запустенье. Огурцы начали желтеть. Подсолнухи уныло склонили свои папахи из золотистого каракуля. Грядки с перцом, помидорами покрылись коростой спекшейся земли. Если весною заботливо ухоженный огород напоминал сад роз — Гюлистан, то теперь он имел несчастный, заброшенный вид… хозяин сюда не заглядывал неделями, бросил все на произвол судьбы…
Перескочивший через изгородь Тель-Аскер с изумлением оглядывался, протирал глаза, старался понять, что же произошло, почему Кеса оставил свое любимое детище, еще Аскеру нужно было поскорее повидать Кесу, чтобы выведать у него всю правду о ночных посещениях Рухсарой председателя исполкома. Сачлы медицинский работник: нужно идти со срочным визитом, — значит, нужно, Тель-Аскер понимал это… Но неужто этот матерый волк Гашем хочет закогтить Сачлы? Ах, проклятый Субханвердизаде, ах, облезлый кабан с притупившимися клыками!.. Погоди, настанет день, когда я отбарабаню тебе «отходную» по днищу опрокинутого ведра, а потом уж смогу жить спокойно тысячу лет!.. Да за такую девушку, как Сачлы, и жизнь отдать не жалко. Ради Сачлы я сделаюсь Меджнуном и стану скитаться в горах, бродить в пустыне, слагая гимны в ее честь!
Солнце поднялось высоко и стояло теперь над головой Тель-Аскера. Кеса так и не появлялся. Аскер в последний раз заглянул в окошко его комнаты, для чего-то потрогал висевший на дверях замок и, подхватив на руки кота, вышел на улицу.
Деревня Дашкесанлы раскинулась у подножия покрытой лесом высокой горы. Прямо к околице подступают густые заросли орешника и кизила. Делянки, засеянные уже колосящейся сейчас пшеницей и ячменем, расположены ниже аула. А выше, на горных пологих склонах, на полянах и вырубках в эту знойную пору сверкали косы косарей, поднимались крутыми папахами стога сена. Ручей, бегущий с гор, падал с яростным плеском с отвесной скалы у самой деревни. Под водопадом работали колхозники, рыли глубокий арык, выстилали его на расстоянии пятнадцати — двадцати метров желобом из выдолбленных половинок ствола дуба. А еще чуть-чуть пониже строили мельницу. Как видно, именно для нее и изготовил жернова старый каменотес…
