Возможно, Садовник был прав, и я действительно всему придаю значение.
– Что будет, когда этого станет недостаточно?
– Просто вспоминай, – ответила я. – Просто продолжай вспоминать, этого должно хватить.
– Тебе этого хватает?
Я так и не запомнила свой адрес в Нью-Йорке. Если нужно было заполнять какие-то документы, я просто спрашивала кого-нибудь из девочек. Они всякий раз смеялись надо мной, но никогда не заставляли меня запомнить его. Я не меняла фальшивые права, потому что не знала, пройдут ли они настоящую проверку, и ограничится ли комиссия беглым просмотром.
Но я помнила Софию, как она округлилась, когда избавилась от зависимости. Помнила огненно-рыжую Уитни; помню, как смеялась Хоуп и нервно хихикала Джессика. Помнила изумительную фигуру Ноэми, чьи родители были индейцами. Помнила, как Катрин могла осветить комнату своей редкой улыбкой. Помнила яркие наряды Эмбер: узоры были совершенно несовместимые, но хорошо смотрелись, потому что она так любила их. Мне не нужно было припоминать и напрягаться, чтобы вспомнить, – они навсегда врезались в память.
Я изгладила бы из памяти лица матери и отца, бабушкины костюмы и почти всех, кого знала, до Нью-Йорка. Но я помнила их всех. Я даже смутно припоминала, как выглядели дяди и тети, и кузены. Как играла в замысловатые игры, которых толком не понимала, как позировала для снимков, которых никогда не видела. Я просто помнила всех и все.
Хотя предпочла бы забыть.
В дальнем конце Сада отворилась дверь, и мигнул луч фонаря. Мы одновременно приподнялись на локтях.
– Какого черта? – шепнула Блисс, и я кивком высказала ту же мысль.
Садовник был у Данелли, искал утешения. Хотя вел себя так, словно сам пытался утешить ее, поскольку она вела счет в роковой для Эвиты игре. Даже если уходил, он никогда не пользовался фонарем. Как и Эвери, хотя тому было запрещено появляться в Саду за то, что он сломал руку Пие. Или Лоррейн – она в это время спала или рыдала у себя в комнате. В медпункте имелась кнопка вызова, и если Лоррейн была нужна, в ее комнате и на кухне раздавался сигнал.
Неизвестный был одет во все черное. Идея казалась недурной до тех пор, пока он не ступил на песчаную тропу. Он двигался осторожно, высвечивая каждый шаг фонарем, и по его движениям было видно, что он глазеет на все вокруг.
Не знаю, как, но я сразу догадалась, что в Сад проник мужчина. Возможно, все дело в походке. Или в идиотской мысли пробраться в Сад с включенным фонарем.
– Как по-твоему, что для нас хуже? – шепнула мне на ухо Блисс. – Выяснить, кто это, или проигнорировать его?
Я, конечно, догадывалась, кто это мог быть, но пообещала Садовнику никому не рассказывать о его семье. Не то чтобы обещание, данное серийному убийце, что-то значило, но все-таки… Я вообще старалась не давать обещаний просто потому, что потом чувствовала себя связанной.
Но какого черта младший сын Садовника забрался во внутренний сад? И что это значило – или могло значить – для нас?
Первый вопрос отпал сам по себе, едва возник у меня в голове. По той же причине я почти каждый день забиралась на деревья, чтобы взглянуть на реальный мир по ту сторону стекла. Мной, помимо всего прочего, двигало любопытство. В его случае это было просто любопытство.
Что же до второго вопроса…
Некоторым из нас неверное решение могло стоить жизни. Если он просто бродил по Саду, в этом не было ничего такого. Это частная территория, кому какое дело? Но если б он увидел коридоры…
Возможно, он увидел бы мертвых девушек и позвонил бы в полицию.
А может, и не увидел бы и не позвонил. Тогда нам с Блисс пришлось бы объясняться, почему мы увидели чужака и ничего не сделали.
Я выругалась про себя и скользнула с камня и украдкой двинулась вниз.
– Оставайся здесь и не своди с него глаз.
– И что делать, если что?..
– Кричать?
– А ты…
– Скажу Садовнику, пусть разбирается.
Блисс покачала головой, но не попыталась меня остановить. Я по ее глазам видела, что она в таком же замешательстве. Мы не могли подставлять всех под удар в надежде, что парень окажется лучше своего отца и брата. И мне уже доводилось видеть Садовника с кем-то из девушек. Как правило, он уединялся с девушкой в комнате, но иногда… ладно. Как я уже говорила, он был на удивление сдержанным, за некоторыми исключениями.
Я чуть ли не ползком спустилась по тропе с другой стороны утеса, где склон был покатый, и, когда оказалась внизу, песок заглушил мои шаги. Осторожно двигаясь, я шагнула в ручей без брызг, пробралась за водопад и двинулась по коридору к комнате Данелли.
Садовник был в брюках, но без рубашки и ботинок. Он сидел на краю кровати и расчесывал вьющиеся волосы Данелли; локоны каштановой гривой рассыпались по ее плечам. Из всех нас Данелли особенно ненавидела эту его страсть, потому что после этого волосы у нее безнадежно запутывались.
Я вошла в комнату, и они подняли на меня глаза. Данелли была в смущении, Садовник явно рассердился.
– Прошу прощения, – прошептала я, – но это важно.
