Он помог мне спуститься на пол и взял за руку. Мы вышли в Сад. Снаружи еще не стемнело, и сумерки окрасили небо. Я на ходу смотрела, как меняются краски. Десмонд привел меня в пещеру и выпустил мою руку.
– Подожди здесь.
Не прошло и минуты, как он вернулся.
– Закрой глаза.
Если Десмонд о чем-то просил меня – и если я делала, как он просит, – у меня не возникало ощущения, что я подчиняюсь ему, как подчинялась его отцу или брату.
Десмонд был куда осмотрительнее в своих просьбах.
Сквозь шум водопада я не слышала, что он делал. Но через мгновение заиграла музыка. Я узнала мелодию. «Sway», любимая песня Софии, – она танцевала под нее со своими девочками всякий раз, когда навещала их, и всякий раз в глазах у нее стояли слезы. Десмонд взял меня за руки, положил одну себе на бедро и шагнул вплотную.
– Открывай.
Возле прохода в коридор, подальше от брызг, стоял «Айпод» с колонкой. Десмонд улыбнулся, немного неуверенно, и пожал плечами.
– Потанцуем?
– Я никогда… я не… – я втянула воздух и улыбнулась, так же неуверенно. – Я не умею танцевать.
– Брось. Я сам, кроме вальса, ничего не знаю.
– Вальс?
– Мамины благотворительные вечера.
– А…
Десмонд поднес мою руку к груди, а второй рукой обнял меня за талию. Я прижалась щекой к его плечу, и мы медленно закружились на месте. Десмонд начал негромко напевать, а я позволила ему вести и уткнулась ему в плечо – не хотела, чтобы он видел мое лицо и что на нем было написано.
Бывают такие моменты, когда вдруг осознаешь происходящие в твоей жизни перемены. Такое происходит довольно часто.
Со мной это произошло в три года, когда я поняла, что мой отец не такой, как все его родные.
Потом – в шесть лет, когда я кружилась на чертовой карусели, и все меня бросили.
Так было, когда я ехала в такси к бабушке и когда бабушка умерла. Когда Ноэми впервые угостила меня текилой в квартире.
Так было, когда я очнулась в Саду. Когда мне дали новое имя и отняли мою прежнюю жизнь.
И тогда, в объятиях этого странного юноши, я понимала, что моя жизнь уже не будет прежней – хотя ничего, в общем-то, и не менялось.
Возможно, мне удалось бы изменить его. Уговорить, обмануть или как-то иначе повлиять на него, чтобы он помог нам обрести свободу. Но это имело бы свою цену.
– Дес…
Я почувствовала, как его губы у моего виска растянулись в улыбке.
– Да?
– Вот сейчас я тебя немного ненавижу.
Он не прервал танца, но улыбка его померкла.
– Почему?
– Да потому что это полная лажа, – я медленно вздохнула, обдумывая свои следующие слова. – И это разобьет мне сердце, вот почему.
– Так значит, ты тоже меня любишь?
– Мама говорила, что мужчина должен признаться первым.
Десмонд немного отклонился, чтобы посмотреть на меня.
– Серьезно?
– Да.
Он никак не мог понять, шучу я или говорю всерьез.
Эта песня закончилась, и началась следующая – тоже что-то знакомое. Десмонд чуть отстранился.
– Но кому я в этом признаюсь? Может, под именем Майи ты мне и ответишь. Но это будешь не ты.
Я покачала головой.
– Я бы не стала так рассуждать. Вряд ли мне выпадет шанс снова стать той, прежней.
У него вытянулось лицо. А чего он еще ожидал? Потом Десмонд опустился на колено, взял меня за руки и улыбнулся.
– Я люблю тебя, Майя, и клянусь, что не сделаю тебе больно.
Я поверила ему лишь отчасти.
И пыталась отделаться от чувства вины.
Но не смогла. Поэтому присела к нему на колено и поцеловала. Он так увлекся в ответном поцелуе, что потерял равновесие, и мы оба повалились на сырой пол. Десмонд смеялся и продолжал целовать меня. А я поняла, что не смогу целиком поверить в его признание. Он не смог бы стать хорошим, как ни старался. Быть лучше отца и брата для этого недостаточно. Он каждый день продлевал наше заключение. И этим делал мне больно.
– В этот раз я не читала По, если хотите знать.
– Уверен, в этот раз вы сосредоточились на процессе, – сухо соглашается Виктор. – Значит, это было всерьез?
– У нас с Десмондом?
– И с ним тоже. Но я имел в виду ваши слова насчет мамы.
– Да, честно.
Какое-то время Виктор обдумывает ее слова, пытачсь уловить смысл.
Не выходит.
– До сих пор пытаетесь угадать, кто я и откуда?
– Да.
– Зачем?
Он вздыхает и качает головой.
– Потому что вымышленные люди не могут давать показания.
– Я вполне себе настоящая, изготовлена из натурального сырья.
Не стоило бы ему смеяться. В самом деле не стоило бы. Но Виктор смеется и не может остановиться. Он ложится на стол, чтобы хоть как-то приглушить смех, а когда снова поднимает глаза, она улыбается, в этот раз совершенно искренне. Хановериан улыбается в ответ.
– Реальный мир наседает, да? – спрашивает Инара тихим голосом, и его улыбка угасает.
– Будем откровенны?
– Вам тяжело спрашивать – и не менее тяжело слушать, хотя вы столько уже услышали. Вы мне нравитесь, специальный агент Виктор Хановериан. Вашим девочкам повезло, что у них такой отец. Так или иначе, история подходит к концу. И станет легче на какое-то время.
