Она приоткрыла один глаз, взглянула на меня.
– Пытаюсь представить, каково это.
– В ее нынешнем состоянии вряд ли она сможет тебе рассказать.
– Чувствуешь запах?
– Жимолости?
Сирват покачала головой и отошла от стекла.
– Формалина. Наш учитель по биологии помещал в него образцы для препарирования. Судя по запаху, они держат его там в огромных количествах.
– Там он проводит с нами все необходимые процедуры, – сказала я со вздохом. – Сирват, нужно возвращаться в комнату. Дело принимает серьезный оборот.
– Из-за Кейли?
– И Десмонда.
Она тронула дверь, запертую на кодовый замок.
– С формалином следует быть очень осторожным. Даже разведенный в спирте, он крайне нестабилен.
Я никогда не испытывала угрызений совести за свое отношение к Сирват. Она была ненормальная.
Но Сирват послушно двинулась за мной и свернула в свою комнату. Я бегом вернулась на вершину скалы и, вскарабкавшись на дерево, попыталась разглядеть, что творится снаружи. Но я не видела даже дом, не говоря уже о въезде в поместье. У Садовника была куча денег и огромный участок – опасное сочетание в руках психопата.
Свет лихорадочно замигал, и я поспешила вниз. Расцарапав руки и ноги, спустилась по крутому склону, пробежала сквозь водопад и устремилась в свою комнату, пока не опустились стены.
Блисс протянула мне полотенце.
– До меня только потом дошло: может, лучше было бы собраться всем вместе в Саду… Если Десмонд скажет полиции, что мы внутри, они захотят проверить это, верно? Если мы будем снаружи, нас увидят.
– Не поверишь, я тоже об этом думала, – я скинула промокшее платье и надела другое, которое носила вначале, когда Десмонд только узнал про нас. Садовник был от него не в восторге, но в тот момент меня это не волновало. Я хотела бежать, бороться, что угодно, но только не сидеть в этой крошечной комнате и ждать. – Если Садовник сумеет уболтать полицию или убедит Десмонда не звонить, как думаешь, что он сделает с теми, кто его ослушался?
– Дерьмо.
– Блисс… мне страшно, – прошептала я, села на кровать и взяла Кейли за руку; та прильнула ко мне в поисках утешения. – Ненавижу сидеть в неведении.
Мы с Маренкой как-то провели эксперимент: орали во все горло, когда пришли рабочие. Наши комнаты находились рядом, но мы ничего не услышали. Когда опускались стены, даже вентиляция перекрывалась.
Стены поднялись лишь через несколько часов. Сначала мы сидели в комнатах, слишком напуганные, чтобы выйти, – хоть и ненавидели сидеть взаперти. Потом не вытерпели и вышли в Сад – посмотреть, может, что-нибудь изменилось. И может, даже к лучшему…
– И как, оправдались надежды? – спрашивает Эддисон, когда уже ясно, что Инара не собирается продолжать.
– Нет.
Инара поглаживает маленького синего дракона. Корка на большом пальце постоянно цепляется, и она ее сдирает.
Виктор и Брэндон переглядываются.
– Возьмите пиджак.
– Зачем?
– Прокатимся немного.
– Что?.. – бормочет Эддисон.
Инара не задает вопросов. Она просто принимает его пиджак и продевает руки в рукава. И ни на секунду не выпускает дракона.
Они спускаются на парковку, и Виктор открывает перед ней переднюю пассажирскую дверь. Инара какое-то время смотрит на машину, и рот ее кривится – сложно назвать это улыбкой.
– Что-то не так?
– Если не считать поездки сюда и в больницу, и может, из Нью-Йорка в Сад, я ни разу не садилась в машину, с тех пор как взяла такси до бабушки.
– Значит, за руль вам лучше не проситься.
Она вздергивает уголки губ. Непринужденный смех и хорошее настроение, которое наконец-то установилось в кабинете, меркнут на фоне того, что им предстоит.
– Мне обязательно садиться сзади? – жалуется Эддисон.
– Мне обязательно тебя уговаривать?
– Ладно, но тогда я выбираю музыку.
– Нет.
Инара приподнимает брови, и Виктор морщится.
– Он слушает кантри.
– Прошу вас, не подпускайте его к приемнику, – вежливо просит Инара и садится.
Виктор посмеивается и ждет, пока она уберет ногу, после чего захлопывает дверцу.
– И куда мы направляемся? – спрашивает Эддисон, пока они обходят машину.
– Сначала возьмем кофе, потом – в больницу.
– Чтобы она проведала подруг?
– В том числе.
Брэндон закатывает глаза и садится на заднее сиденье.
Они подъезжают к больнице и допивают кофе; Инара предпочла чай. Все пространство перед зданием забито машинами радиостанций, вокруг толпятся зеваки. Виктор слишком долго этим занимается и поэтому не исключает, что здесь, вероятно, все, у кого когда-то пропала дочь в возрасте от шестнадцати до восемнадцати. Они пришли со свечами и фотографиями, пришли в надежде на лучшее – или даже готовы к худшему, лишь бы кошмар неведения остался наконец позади. Некоторые смотрят в телефоны и ждут звонка, которого, в большинстве своем, так и не дождутся.
– Их палаты закрыты? – спрашивает Инара и отодвигается от стекла, пряча лицо.
– Да, и находятся под охраной, – Виктор всматривается вперед в надежде, что удастся провести девушку через вход для неотложки. Но там уже стоят четыре машины скорой помощи, и вокруг них тоже толпятся люди.
– Я могу пройти мимо парочки репортеров, если надо. Не ждут же они, что я встану и начну отвечать на их вопросы.
