В этой неприхотливой праздной компании была традиция — и, пожалуй, единственная радость — рассказывать друг другу разные истории. Представить только, как художники ломали головы над тем, чтобы изложить события, совсем как писатели. Невозможно было догадаться, кто здесь говорит правду. С началом рассказа мы все со вниманием поднимали головы на рассказчика, опустошая тем временем наши бокалы с коньяком.
Вот как однажды началась одна из таких историй:
Лет мне тогда было около десяти.
Сидели мы как-то после обеда в столовой. Отец мой читал, мама усердно шила, младшие братья играли в одном из углов, согнувшись над чем-то, сестра наблюдала за ними, иногда присоединяясь к их игре. Вся комната была освещена мягким светом лампы. Я рисовал, сидя за столом.
Иногда я смотрел на отца — на его лоб, на котором лежала широкая полоса сероватой тени, на его руки, на трубку, из которой шел сизый, приятно пахнущий дымок, расплывавшийся по комнате и окутывавший всех нас. Иногда я подолгу наблюдал за матерью. В моей душе одним большим воспоминанием остались все цвета, звуки и движения того вечера. Волосы мамы были просто зачесаны, с прямым пробором посередине. На шее тонкая серебряная цепочка, на фоне темно-синей одежды четко выделялось ее бледное, внимательное, искреннее лицо, тонкие рабочие пальцы и сорочка, которую она шила.
И все было вокруг меня так хорошо, так приятно, что захотелось мне вдруг, чтобы всегда все было именно так, и тут же пришло в голову, что это невозможно. Эта последняя мысль спугнула мой спокойный, радостный настрой. Я достал книгу и начал ее читать.
А лампа продолжала так же мягко светить, и так было хорошо…
И я весь купался в этих сладостных ощущениях. Тихо тикали часы. Мои братья иногда выкрикивали что-то в запале игры, но и это не нарушало спокойствия в залитой светом лампы комнате. И я, если подумать, тогда больше любил эту керосиновую лампу, чем солнечный свет, а комнату — больше, чем лес, луг или наш двор.
Читать я читал, а в то же время думал, как бы сохранить радость каждой проходящей минуты. В голову мне пришла внезапная, яркая мысль, которая захватила собой все мое сознание, и которую я захотел сказать маме — прямо в тот момент. Я поднял взгляд — отец о чем-то с ней разговаривал… Я все с нетерпением ждал, когда он закончит… когда я, наконец, смогу сказать…
Они все не заканчивали свою беседу, и я старался не прислушиваться к ним, чтобы не забыть, что хочу сказать. Но свет лампы и тиканье часов в комнате словно убаюкивали меня своим спокойствием. — Мама! — хотел воскликнуть я, но тут понял, что забыл, о чем хотел сказать.
— Эхе-хе. — пробормотал я, поднимаясь со стула. — Что бы это могло быть, что же? — Но я не мог вспомнить, слоняясь туда-сюда из угла в угол между парящих облаков табачного дыма, нарушая тишину комнаты. Мои братья радостно шушукались за своей игрой. Меня прошиб холодный пот, когда я понял, что не могу вспомнить, о чем хотел сказать. — Лампа освещала комнату с уже ненавистной мне леностью, воздух в комнате душил меня. Мои уши горели, а лоб покрылся испариной, колени подгибались — и я все еще не мог вспомнить. В голове словно… открылась зияющая пустота…
Вечер был испорчен. Меня глодало отчаянье, но я все еще пытался собраться с мыслями. Напрасно!
И в постели невысказанная фраза мучила меня. После изо дня в день я ломал над ней голову, так что даже ночами еле мог заснуть. Спустя годы она все еще преследовала меня.
Ко времени, как мне надо было уезжать в академию, — бог его знает, почему, — но размышления об этом меня вконец извели. Когда мама целовала меня в щеку на станции, мои муки только удвоились.
Что же я хотел сказать?
Я был уже в вагоне поезда, думая — вот сейчас я наконец вспомню и крикну маме в последнюю секунду! Я топнул ногой в ярости. Никак не вспоминалось, а поезд уже отъезжал от станции. Мама махала мне платком, улыбаясь сквозь слезы. Я так и не махнул ей в ответ, только сжал зубы, опускаясь на сидение, еле сдерживая слезы злости. Поезд уже уносил меня прочь.
Я приехал в академию и быстро привык к тамошнему распорядку. Я много работал — торговал картинками за гроши, потому что отец не присылал мне достаточного содержания. Когда я приплетался поздно ночью в свою комнату, мне все не давала покоя пустота в голове, как в тот памятный вечер. Эта невысказанная важная мысль не отпускала меня.
К концу третьего месяца я получил телеграмму:
«Мама больна. Приезжай как можно скорее. Отец».
Я тут же поспешил на поезд и через пятнадцать минут был на пути домой. Приехал я к вечеру.
Войдя в дом, я очутился в знакомых комнатах, которые не видел так давно. Отец встретил меня с глазами полными слез, целуя.
— Умерла наша мама, — сказал он. Я прошел дорогую моей памяти столовую, теперь темную и торжественную, где стоял тяжелый запах восковых свечей. Мама, одетая в свое лучшее платье, лежала под той самой лампой, сейчас погашенной. На лице ее застыло вопросительное выражение.