Эту историю я прочел в дневнике. Автором был мой дальний родственник, который трагически погиб в двадцать лет, совершив самоубийство. Не так давно скончалась его мать, после чего дневники сына попали ко мне. У меня долго не доходили до них руки, но пару дней назад я, наконец, принялся за чтение. Я был поражен простотой и непосредственностью стиля. В третьей тетради я наткнулся на очень интересные записи, которые хочу привести ниже, несколько подсократив и слегка изменив пунктуацию.
Малышка Эмма была самой красивой из подруг моей сестры Ирмы. Белокурые волосы, серые глаза и нежное личико очаровали меня с первого взгляда.
Я ходил во второй класс начальной школы, она вместе с Ирмой — в первый. Эмма нравилась и другим мальчикам, но они об этом не говорили. Стыдились признаться, что интересуются девочкой, которая ходит только в первый класс.
Мне сразу было ясно, что это любовь, и, стыдясь перед собой, я решил, что буду любить Эмму всю жизнь и возьму в жены.
Малышка Эмма часто к нам заходила. Мы играли с двумя моими сестрами и братом Габором. Иногда приходили другие девочки, например, двоюродные сестры Ани и Юци, с которыми я раньше целовался в погребе, на чердаке, в саду и в дровяном сарае.
Стоял чудесный теплый сентябрь. Хорошая погода радовала меня еще больше, чем летом, потому что теперь с двух до четырех, а до этого с восьми утра до одиннадцати, приходилось сидеть за партой, и свежий воздух и игры с мячом казались еще слаще. Игры не успевали наскучить: придя домой, после полдника мы принимались носиться как угорелые, пока не позовут ужинать.
Школа тоже стала интересней и занимательней. Дело в том, что новый учитель, Михай Сладек, высокий краснолицый человек с высоким голосом, порол всех подряд.
Наш дом относился к пятому району, и мы ходили в школу на окраине. Большая часть класса состояла из крестьянских детей. Некоторые ходили босиком, в пестрых клетчатых рубахах, другие — в бархатных штанах и сапожках. Я завидовал им, потому что чувствовал, что они другие — крепче, решительнее меня. Там был один мальчик по имени Зёльди, который был нас старше лет на пять и носил в голенище складной нож. Однажды он мне его показал. И сказал:
— Мне сам черт не страшен.
Я рассказал об этом старшему брату. Тот не поверил.
Новый учитель не заставлял нас читать и заниматься чистописанием, как тот милый наставник, который был у нас в первом классе, — он объяснял материал и вызывал к доске. Если кто-то болтал или играл, он делал только одно замечание. На второй раз вызывал ученика вперед и тихо говорил:
— Ложись, сынок!
Потом поворачивался к классу:
— Ему положено три удара, кто хочет?
Поднималось большое волнение. Вставало человек десять-пятнадцать. Учитель производил осмотр кандидатов, потом подзывал одного и протягивал трость.
— Не будешь бить в полную силу, — говорил учитель, — получишь сам!
В наступавшей мертвой тишине класс следил за тем, как наносятся удары, и слушал вопли. Мальчики, не издавшие ни звука и не проронившие ни слезинки, вызывали всеобщее изумление, но, как мне казалось, и легкую враждебность. Причина этого долго меня занимала, но объяснения я так и не нашел.
Я не боялся наказания. Я понимал: учителю известно, что мой отец — майор, носит острую саблю, и высечь меня он бы не посмел.
Учитель быстро понял, что лучше всех бьет Зёльди. Теперь все наказания исполнял только он. Дело шло у него прекрасно. Он даже палку держал не так, как остальные. Без одной-двух «порок» не проходил почти ни один урок. А в теплые дни золотой осени, когда весь класс был беспокоен и невнимателен, бывало, что целый второй урок, с трех до четырех, занимало наказание палкой. За каждой второй или третьей партой, сжавшись в комочек, плакал мальчик.
На одном из таких уроков у меня пошла из носа кровь, и меня отправили умываться к школьному сторожу. Кровотечение быстро прекратилось. Я уже хотел вернуться на второй этаж, когда увидел в коридоре первого этажа, где учились девочки, малышку Эмму. Она стояла возле двери класса, спиной ко мне. Она быстро меня заметила. Ее явно выгнали из класса. Я подошел к ней. Я хотел поцеловать ее и развеселить, но заметил, что она совсем не расстроена. Мы не сказали ни слова, просто посмотрели друг на друга. Она была преисполнена достоинства и очень мила. Как бы давая мне почувствовать, что мой отец — всего лишь майор, а ее — подполковник. Она перебросила через плечо косичку, распустила розовую ленточку и по-новому завязала бантик. Так мне было удобнее за ней наблюдать. Время от времени Эмма бросала на меня взгляд, и каждый раз я чувствовал громкий удар своего сердца.
На следующий день она пришла к нам и потихоньку попросила меня не рассказывать никому, что ее выгнали из класса. Я так и сделал. А вечером, все же, спросил Ирму, за что наказали Эмму.
— Тебя это не касается, — ответила она.