— Откуда?
— Из Сабадки!
— Прочтите, пожалуйста! (Я был в потрясении. Явно насчет бабушки! Вдруг резко ухудшилось состояние?!..)
Главврач Фёльдеш. Бабушка в 3 часа умерла. Дежё.
Горечь сдавила грудь. Попрощался с Фодором, который тут же начал расспрашивать о возможном наследстве, и пошел домой. Страшно теснило в груди.
Вечером в 12 выехали в Шапру.
[…] Вечером пришли к бабушке. Труп уже сильно изменился.
Увидев останки дорогой моему сердцу женщины, я расплакался. Сколько добра и любви она дала мне!
[…]
Похоронили любимую бабушку. Навестили могилы — Гроси и мамину. Потом домой. Поздний ужин, втроем, в 10 вечера. С отцом и его «наложницей» виделись только в 9. И то мельком. Они прекрасно могли меня видеть. Мы как раз в это время вышли от Дечи. А они перешли на другую сторону улицы, неподвижно глядя перед собой. Мачеха — выпятив живот, в короткой юбке, отец — в светлом костюме и желтых ботинках, точно старый повеса. Почувствовал жалость, отвращение и презрение к нему — настолько он опустился. Жить с сознанием того, как дурно и бессовестно ты поступил с собственными детьми недостойно приличного человека.
[…]
И в 2 часа ночи добрались до дома. Только тут мы по-настоящему ощутили нашу потерю, которую прежде не чувствовали из-за усталости. По двадцать раз на дню вздыхаем: бедная, дорогая наша бабуля! Я же обращал свои упреки к Богу:
— Господи, отчего ты не услышал меня! Почему не позволил попрощаться с дорогой бабушкой единственной из тех, кто породил меня и при том искренне, всем сердцем любил. […]
Письмо шестнадцатое
Сладкая моя Ветчинка![30]
Очень тебя прошу, веди дневник, как это делаю я, чтобы потом, когда вернусь домой, мы бы могли сравнить наши записи. (Даст Бог!.. — моя женушка стала верующей? — как приятно было это прочесть; чувствую, так твои молитвы действительно будут чего-то стоить — и не малого. Молись за меня, Ветчинка моя.)
Зачем я тебя прошу об этом? Я сейчас заново переживаю особые дни своей жизни. То и дело мысленно возвращаюсь к давно прошедшим дням, и живу в них с утра до позднего вечера. Прошлый раз заново пережил время, проведенное в Штубне[31], — как раз тогда была наша годовщина. (Помнишь ли о ней?) А сегодня, например, я перенесся в один волшебный день осени 1912-го, который мы провели вместе с 10 утра до 10 вечера у тебя. Олечка! Испытываешь ли ты похожие чувства? Напиши честно. После воспоминаний думаю о будущем и заранее проживаю в мыслях день в Будапеште поздней осенью этого года, который случится в хорошей пештской квартире, в солнечном согласии и приподнятом настроении. Когда думаю о этом, не могу понять, как могло случиться, что мы с тобой ссорились? Даже если бы это произошло один раз? Рассуждая дальше, предпочитаю винить во всем себя, повторяю, что мой ангел, Оленька, не была виновата, ведь она всегда хотела только добра.
Обратись за мат. помощью. Крайне желательно, чтобы эти деньги действительно попали к тебе. Потом, когда вернусь, можем раздать все бедным. Я расходую средства экономно, могу тебя успокоить. Однако же все равно пришлось пошить костюм. Сшили довольно неплохо, за 44 к[роны]. Напиши Имечу[32], спроси, как там обстоят дела. Если там беспорядки, пусть он кому-нибудь поручит упаковать вещи и переслать их в Пешт. Узнай, там ли Хайду с семейством. Пошли открытку Дамокошам. Я тоже напишу. Напиши еще Имечу, чтобы переслал на твой адрес ковры (5 шт.) Об этом еще отдельно спишемся.
Женщин-медсестер у нас нет. Женщины работают только в стационарном госпитале для комиссованных, у нас нельзя.
Не забудь раздобыть 20 г. висмута и 15 г. пантопона. Если напишу — пришли, но только тогда пришли (у Немени).
1000 раз целую,
Йожи.
Письмо двадцатое
Милая моя, маленькая женушка!