Кэт перестала дрожать и задышала ровнее.
– Не могу.
– Почему?
– Это моя страна, – просто ответила она. – Я не могу ее бросить.
– Это уже не твоя страна, а их. Как ты их назвала? Звери, чудовища, преступники. Твою страну захватили чудовища… Уезжай. Беги, пока не стало хуже.
– Думаешь, станет хуже? Скажи мне, Пол. Ты писатель. Я плохо знаю жизнь, умею только учить молодых, знаю Гёте, поэзию… Ты человек умный. Как ты думаешь?
– Я думаю, что станет хуже. Тебе надо уезжать. Чем скорее, тем лучше.
Кэт перестала за него цепляться.
– Не могу, даже если бы хотела. После увольнения меня занесли в список невыездных. У меня паспорт забрали, так что выездных документов я не получу. Они боятся, что мы станем бороться с ними из Англии или Франции. Держат нас на коротком поводке.
– Поехали со мной. Я увезу тебя…
Слова, сказанные любовниками…
– …поехали в Америку…
Она что, не слышала? Или уже решила не ехать?
– …у нас прекрасные школы. Будешь преподавать. Английский у тебя вполне приличный.
Кэт сделала глубокий вдох:
– Что ты предлагаешь?
– Поехали со мной.
Раздался ее хриплый смех.
– Женщина плачет, и мужчина обещает горы-долы, чтобы ее утешить. Я же тебя не знаю.
– Я тоже тебя не знаю, – парировал Пол. – И я не предположение делаю, не утверждаю, что мы должны жить вместе. Я лишь говорю: убирайся отсюда подобру-поздорову. Я могу это устроить.
Повисла тишина, и Пол подумал, что о брачном предложении речи, разумеется, нет. Но, положа руку на сердце, разве он предлагал лишь сбежать из этого жуткого места? Нет, женщин у него было немало – хороших девочек, плохих девочек, хороших девочек, изображающих в постели плохих. Кого-то из них он думал, что любил, а кого-то знал, что любил. Но ни к одной он не испытывал чувств, которыми воспылал к этой женщине за столь короткое время. Да, по-своему Пол любил и Марион. Порой он оставался на ночь у нее в Манхэттене или она у него в Бруклине. Они лежали рядышком, перекидывались словом-другим – о кино, о длине юбок в следующем сезоне, о ресторане Луиджи, о матери Марион, о ее сестре. О бейсбольной команде «Доджерс». Но Пол Шуман понимал: это не слова любовников. Не чета тому, что сегодня он сказал этой сложной страстной женщине.
– Я не могу поехать, – проговорила Кэт раздраженно, презрительно. – Как же я поеду без паспорта и выездных документов?
– Это я и пытаюсь объяснить. О документах не беспокойся. У меня есть связи.
– Связи?
– В Америке есть люди, кое-чем мне обязанные.
Тут Пол не солгал. Он подумал о Маниелли и Эйвери, которые ждут в Амстердаме, готовые в любой момент отправить за ним самолет.
– У тебя здесь есть близкие? Сестра? – спросил он.
– Моя сестра… Она замужем за ярым национал-социалистом. Меня она даже не навещает, стыдится, наверное. – Кэт ненадолго замолчала, потом добавила: – Из близких у меня здесь только призраки. Но призраки – повод не остаться, а уехать отсюда.
С улицы донеслись крики и пьяный смех. «Вот кончится Олимпиада, и будет нож жидам наградой…» – пропел заплетающийся мужской голос. Зазвенело битое стекло, и на сей раз песню затянули несколько голосов: «Знамена вверх! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды… Свободен путь для наших батальонов, свободен путь для штурмовых колонн…»
Шуман узнал песню, которую мальчишки из гитлерюгенда пели накануне вечером, когда опускали флаг в Олимпийской деревне. Красно-бело-черный флаг с изогнутым крестом.
«Вы наверняка знаете…»
– Пол, ты правда вытащишь меня отсюда без документов?
– Да, но уеду я скоро. Надеюсь, что завтра вечером. Или послезавтра.
– Но как?
– Организацию предоставь мне. Ты хочешь уехать немедленно?
– Да, хочу, – после недолгого молчания ответила Кэт.
Она взяла Пола за руку и переплела его пальцы со своими. За весь сегодняшний вечер они не были так близки.
Пол крепко обнял Кэт и, вытянув руку, коснулся чего-то твердого. Ощупав предмет, понял: под подушкой томик Гёте, который он ей сегодня подарил.
– Ты же не…
– Т-ш-ш! – шепнул он и погладил Кэт по голове.
Пол Шуман понимал: порой словам любовников настает конец.
Вот уже час, с пяти утра, инспектор сидел в «Алексе», в своем кабинете, и старательно переводил на английский телеграмму. Текст он придумал бессонной ночью, когда лежал рядом с мирно спящей Хайди, благоухающей пудрой, которой она пользовалась на ночь.
Вилли Коль перечитал написанное:
