Я не могу умереть, потому что непостижимое целое мира, коего я — ипостась, осуществляет во мне одну из вечных своих форм. Моя индивидуальность и есть эта форма… Мое тело может разложиться, мое существование в данных исторических условиях может окончиться — но я как форма, как идея, как вечная индивидуальность буду проявляться в другом…
Ведь предполагалось же когда-то, что земля плоская. И это было правдой: она и сегодня такая — от Парижа до Аньера, например. Но это не помешало науке доказать, что земля круглая. Этого в настоящее время никто не оспаривает. Несмотря на это, еще теперь верят, что жизнь плоска и ограничена рождением и смертью. Однако и жизнь, вероятно, тоже кругла и своей протяженностью и объемом намного превосходит ту сферу, какая нам пока что известна.
Как может возникнуть идея бессмертия, если все люди смертны? Бессмертие не идея, а самочувствие жизни.
Я не боюсь смерти. Значит, жизнь — моя.
Нам следует помнить, что вся эта жизнь смертна, что не надо бояться никаких бед и трудов, угнетающих нас, ибо у них есть окончание.
Не бойся смерти, потому что смерть — это не только горечь расставания. Это и радость освобождения.
Будь в этом мире странником, прохожим, чья одежда и обувь запылены. Иногда ты сидишь в тени дерева, иногда идешь через пустыню. Всегда будь прохожим, ибо не это твой дом.
Не будем падать духом, когда постигают нас бедствия. Каковы бы они ни были, они — поток и мимолетное облако. Какую бы ты ни назвал скорбь, она имеет конец; на какое бы ни указал бедствие, оно имеет предел.
Печаль, тоска, сожаление, отчаяние — это невзгоды преходящие, не укореняющиеся в душе; и опыт нас учит, как обманчиво горькое чувство, под влиянием которого мы думаем, что наши беды вечны.
Ничто не вечно в этом мире, даже горе. А жизнь не останавливается. Нет, никогда не останавливается жизнь, властно входит в твою душу, и все твои печали развеиваются, как дым, маленькие человеческие печали, совсем маленькие по сравнению с жизнью. Так прекрасно устроен мир.
Пока люди способны радоваться среди невзгод и опасностей жизни таким вещам, как игра красок в природе или в картине художника, как зов в голосах бури, моря или созданной человеком музыки, пока они могут увидеть или ощутить за поверхностью интересов и нужд мир как целое… — до тех пор человек сможет снова и снова справляться со своими проблемами и снова и снова приписывать своему существованию смысл, ибо «смысл» и есть это единство многообразного или, во всяком случае, эта способность ума угадывать в сумятице мира единство и гармонию.
Тот, кто ответил себе на вопрос: «Зачем жить?», сможет вытерпеть почти любой ответ на вопрос: «Как жить?».
Все мы не годимся, а все на свете живем. Жить вертко, помирать терпко. Терпи голова, в кости скована. Хорошего не стало — худое осталось; худого не станет — что останется?
Пусть не смущает тебя представление о жизни в целом. Не раздумывай, сколько еще и как суждено, наверное, потрудиться впоследствии. Нет, лучше спрашивай себя в каждом отдельном случае: что непереносимого и несносного в этом деле? Стыдно будет признаться! А потом напомни себе, что не будущее тебя гнетет и не прошлое, а всегда одно настоящее. И как оно умаляется, если определишь его границу, а мысль свою изобличишь в том, что она такой малости не может выдержать.
Кратко и неважно все, что преходит со временем.
