Василий не нашел Кузьминичны ни в огороде, ни в погребе. Встревоженный ее исчезновением, снова вбежал в дом. Все в нем было так же, как раньше, и в то же время все не так. На столе — тарелка остывшего супа, булка хлеба с воткнутым в нее ножом… Кузьминична собиралась отрезать ломоть к обеду и вдруг, бросив все, куда-то исчезла. Пусто и уныло в покинутом жилье… Что это? Зеркало на комоде прикрыто черным платком. Лежат, поваленные резким движением, семьбелых слонов. Только целлулоидный мальчуган в матроске остается прежним: улыбаясь, приветствует жизнь поднятой рукой.
Взгляд снова остановился на покрытом зеркале, сердце похолодело. В семье беда! Смерть… Но ведь он только сейчас из больницы, его поздравили с сыном, передали привет от жены, — значит, беда не там. Мать? Неужели что-нибудь случилось с нею?.. Может, в сельсовет позвонили из Луговатки?.. Кузьминична прибежала бы к нему в питомник… Неужели беда в нижнем саду? Но ведь утром старик был здоровым и бодрым…
Может, еще ничего и не случилось. Может, на реке чья-нибудь собака похватала гусят, а Кузьминична убежала спасать выводок. А платок?.. Платок могла просто откинуть в сторону, и он случайно упал на зеркало…
Но пушистые, желтые, как верба, гусята отдыхали в глубине двора, под охраной гусака и гусыни… Мысль о несчастье становилась неотвратимой.
Выбежав за ворота, Василий остановился у мотоцикла. По улице мчалась в сторону колхозного сада светло-зеленая «Победа» секретаря райкома партии. Поравнявшись с домом Дорогина, машина остановилась.
Дарья Николаевна молча подошла к Бабкину и так крепко пожала руку, что Василий понял — его семью действительно постигло горе.
Издавна люди называют смерть покойным сном и, чтобы не потревожить сна, в минуты прощания разговаривают тихо. Вот и сейчас Векшина заговорила приглушенно:
— Как это несчастье… приключилось? — Когда он отошел?.. Мне позвонили в совхоз: «Скоропостижно…» Говорят, прямо в саду… А толком — никто ничего…
— И я не знаю… Вера — в родильном. За нее боялись. Плохо было с ней… А тут эта беда… как гром.
— А в больнице ей никто не проговорился?.. Не надо, в такую минуту…
Вспомнив утренний разговор с Трофимом Тимофеевичем, Василий подумал:
«Меня успокаивал, а сам, конечно, волновался больше всех. Вот и не выдержало сердце… Моя вина: сказал, что в больницу отвез…»
Векшина дотронулась до его плеча:
— Поедем… Последний раз к нему…
…Оглушающий рокот мотоцикла в эту минуту казался неуместным, и Василий сел в машину Дарьи Николаевны. «Победа» двигалась почти бесшумно.
В саду толпился народ. С чердака спускали почерневший от времени гроб, вытесанный еще в молодости самим Трофимом Тимофеевичем из кедрового бревна.
Покойник, перенесенный в большой бригадный дом, лежал на двух сдвинутых столах. У его ног рыдала Кузьминична.
Вспомнив о письме, Василий достал его, разгладил на ладони. Оно пришло от Марфы, жены Григория. Куда его? Положить с покойником?.. А вдруг там что-нибудь о Витюшке? Может, нужна какая-нибудь срочная помощь?
— Распечатай, — шепотом посоветовала Векшина.
Марфа, как видно, писала второпях, в глубоком волнении: размашистые строчки набегали одна на другую, многие буквы расплылись, будто письмо попало под дождь.
— Реабилитирован полностью… — прочитал Василий, и вдруг голос его оборвался до сдавленного полушепота. — Посмертно…
Огнев снял фуражку. По толпе прокатились тяжелые вздохи.
Старухи крестились и вздыхали, утирая глаза уголками платков.
— Не дождался Трофим… — Дарья Николаевна низко склонила голову.
— Теперь положи к нему… — сказал Огнев.
Василий положил письмо под весенние цветы незабудки, собранные возле сада, и, едва сдерживая рыдания, трижды поцеловал покойника в лоб. За Веру, за себя и за внучонка.
В толпе запричитали старухи.
Дарья Николаевна осторожно отщипнула цветок от ветки ближайшей яблони и положила покойнику на скрещенные руки.
На похороны из Луговатки, кроме Катерины Савельевны, приехал Шаров. Бобриков привез венок от крайкома и крайисполкома. Вместе с ним прибыл оркестр.
Одним из последних примчался Забалуев. Встав в почетный караул, долго никому не уступал места, с глубокой грустью и задумчивостью смотрел на восковое лицо, утопавшее в цветах яблони.
«В жизни всякое было между нами, Трофим, — мысленно говорил умершему, — а вот ушел ты, и зябнет сердце. Недостает тебя. Поработал ты славно. Люди будут помнить…»
Потом он поднялся на сопку, где рядом с зеленым холмиком, под которым покоился прах Веры Федоровны, была вырыта могила, оглядел все и покрутил головой:
— А потолочек-то, видать, не приготовили. Никто не догадался. Есть же в Глядене старые люди, порядок должны помнить…
Спустившись в сад, он взял пилу, нарезал досок, сделал стойки с перекладинами. Ему помогал Алексеич. Они подняли все это на сопку и сложили возле могилы.
Сергей Макарович посмотрел на реку и степной простор за нею, на высокий горный хребет, где сияли вечные снега, и на цветущий сад, будто все это видел впервые.
— Место у тебя, Трофим, отменное…
