Раньше всех замечают их девочки с чердака. Они возбужденно толкаются и перешептываются. Поммер как раз подбрасывает с шелестом им под ноги, в проем, большущий пласт сена, но девочкам не до этого. Во дворе стоит красивый незнакомец. Тетя за ним как луна за солнцем. Да и что такое тетя без него? Простая, обыкновенная женщина, зато статный господин с тростью — будто барон какой, что впускает Анну перед собой во двор и вышагивает за нею сам; гость закрывает за собой ворота на крючок.
Они останавливаются у строящегося дома школы, и Анна что-то объясняет молодому человеку, тот понимающе кивает.
Дедушка рявкает с воза и делает головой резкие нетерпеливые движения в сторону сена, застрявшего в проеме чердака.
— Господи, до чего красивый жених у тети! — вздыхает Эмми, которая заметила, как увлечены другие девочки, и тоже подошла к проему. Те подсмеиваются над ее старушечьим удивлением, но Эмми во все глаза смотрит во двор. Прямо как в сказке! Чем ближе подходят гости, тем более солидным кажется Эмми мужчина. Уже четко видно, что у него черные усы и карие сверкающие глаза.
Поммер оборачивается и замечает идущих. С удивлением рассматривает он из-за очков Анну и незнакомца. Вот те и на! Значит, строптивая и непокорная дочка все же вспомнила дорогу домой и прихватила с собой элегантного молодого человека.
— Что вы, пигалицы, хихикаете! — окрикивает он разбаловавшихся на чердаке девочек.
— Здравствуй, отец!
— Здравствуй!
— Это господин Фридрих Кульпсон, — знакомит отца со своим спутником Анна.
Поммер ставит вилы к стене хлева, наклоняется на телеге и пожимает мягкую ладонь молодого господина.
— А вы не из родственников того Кульпсона, что с хутора Пуустузе?
Лицо молодого человека расплывается в улыбке.
— Я наследник хутора Пуустузе, а пока что просто… Отец сам сейчас хозяйствует на хуторе.
— Как это понять «пока что» и «просто»? — сурово спрашивает Поммер.
Анна пытается что-то вымолвить в защиту своего друга, она боязливо смотрит на отца, но Кульпсон опережает ее.
— Пока что я служу на стороне, не на хуторе… — улыбается он и продолжает по-русски: — Обстоятельства сложились так, что мне на отцовском хуторе тесно. Крестьянская работа мне осточертела, душа моя ноет по чему-то более изящному и возвышенному…
Поммер сгребает в кучу остатки сена на дне телеги, чтобы подать его на чердак, но Кульпсон останавливает его, говорит, что с удовольствием помог бы ему, завершил бы работу сам. Учитель согласен, он слезает с телеги, молодой человек снимает шикарное пальто и протягивает его Анне, — подержать, пока он управится с сеном.
Девочки совсем теряют голову. Зырк-зырк! — перебегают их хитрые взоры на чужака и — в сторону. Саали краснеет как рак, когда Кульпсон бросает на нее взгляд из-за вил с охапкой сена. Даже Манта, у которой спокойное и твердое, будто в маске, лицо, слегка розовеет, когда глаза Кульпсона смотрят на нее. В самом плачевном состоянии бедная Эмми; на сене, под крышей уже так тесно, что девочке приходится принимать охапки, стоя на коленях. Где уж тут думать о сверкающих глазах незнакомца, в этой пыли и тесноте!
От бани идет Кристина с бурой глиняной миской в руке — взять в амбаре крупу. Что это? Она останавливается и смотрит на незнакомца, который, в манишке на груди и в котелке, подает сено на чердак.
Кульпсон в ту же минуту легко спрыгивает с телеги и подбегает к Кристине.
— Милостивая сударыня! — говорит он и целует у хозяйки руку. Помоги господи! Если бы Кристина знала наперед! Кто же мог думать, что… Ей не по себе, будто глиняная миска — что-то постыдное..
— Не могла ты написать, когда приедете! — говорит она дочери и — Кульпсону, извиняясь: — Такой элегантный господин… а я здесь этак… Нам в самом деле негде жить, школьный дом сгорел в яанов день, все осталось в нем…
— Гм, беда, небось, приходит не к камням и пням, а к людям, — в тон хозяйке, благодушно отвечает Фридрих Кульпсон.
Кристина никак не может побороть смущение. Батюшки, куда же ей сажать такого барина, как его кормить!
Сначала гостя предоставляют заботам Поммера, и Анна принимается успокаивать мать: Видрик — человек любезный и общительный, он вовсе не какой-нибудь франт и щеголь, как кажется матери.
И дочь, вернувшаяся спустя долгое время в отчий дом, осматривается в бане и старается помочь Кристине.
Ей кажется, что с матерью можно поладить.
Хуже обстоит дело с отцом, гораздо хуже — как и всегда.
Кристина ломает голову, какую предложить гостю еду. Ведь не подашь ему на стол кашу в истресканной тарелке и кислое молоко в кружке.
Нет, нет, так не годится.
Анна снова хвалит Видрика — какой он добрый и обходительный, но чем больше девушка говорит, тем сильнее овладевает Кристиной чувство: кабы в сундуке все еще был бабушкин кринолин, она должна была бы найти и надеть его. Но его нет — и Кристине стыдно, она как курица, растерявшая перья… Нет, упаси боже, человек этот целует руку и произносит мягким голосом, от которого так и тает сердце: «Уважаемая сударыня!»…
