Сад вечерних туманов полностью

Черные контуры цветов ажуром покрыли мою кожу: камелии, лотосы и хризантемы. Я взяла у него зеркало. Пока я разглядывала свою спину, он зажег свечу и поставил ее между нами. Открыв небольшую деревянную шкатулку, поднял внутри верхнюю крышку — там находилось потайное отделение. В нем, одна к одной, в ряд, лежали иглы, посверкивая на свету. Аритомо отобрал четыре или пять, откусил кусок нити от мотка на катушке и привязал иглы к тонкой деревянной палочке. Жестом попросил меня снова лечь и несколько раз поводил иглами в пламени свечи. Тени на стенах из рисовой бумаги зашевелились, и на мгновение я почувствовала себя ввергнутой в вайянг-кули[234], сделалась персонажем в теневом спектакле, который показывают малайцы, двигая кожаных кукол в свете керосиновой лампы.

Аритомо вычернил иглы, потерев их о пропитанную тушью кисточку каллиграфа, зажатую между двумя последними пальцами его левой руки. Потом он разгладил кожу у меня на плече и вонзил иглы.

Он предупреждал, но все же я не могла сдержаться и закричала. Это были первые из целого, как мне потом казалось, миллиона уколов. Пальцы мои судорожно вцепились в простыню.

— Лежи спокойно, — сказал он.

Я попробовала было встать, но он придавил меня ладонью и, удерживая так, колол раз за разом.

Я едва сдерживала рычанье от боли. Плотно сжала веки, не давая выхода слезам, но они все равно просачивались наружу. Тело мое вздрагивало всякий раз, когда иглы впивались в тело. Появилось ощущение, будто с меня снимают кожу — линию за линией, стежок за стежком.

— Перестань дергаться.

Он снова вытер мне спину, и я изогнулась — посмотреть. Белое полотенце покрылось влажными красными пятнами.

— В лагере был один инженер-японец, Морокума. Он коллекционировал татуировки. — Голос мой звучал хрипло, и я прокашлялась. — Заключенные с наколками показывали их ему в обмен на сигареты.

Аритомо опять вогнал мне в кожу иглы, и я вскрикнула.

— Он их фотографировал. Позже, когда у него пленка кончилась, срисовывал их к себе в альбом. Однажды он попросил меня перевести надпись на татуировке одного мужчины. И я совершила ошибку, переведя точно.

— Что произошло? — Руки Аритомо замерли у меня на спине.

— Тот мужчина был каучуковым плантатором. Тим Осборн. У него на руке была наколка: штык, а над ним надпись: «Боже, храни короля». Морокума срисовал ее в свой альбом. Потом доложил начальнику лагеря. Тиму было пятьдесят семь лет, но его все равно подвергли порке.

Я перевела дыхание.

— Потом ему срезали с руки часть кожи с татуировкой и сожгли ее у всех у нас на глазах. Он умер через два дня.

Снаружи налетевший порыв ветра перезвоном прошелся по латунным трубочкам музыкальной подвески под карнизом. Пламя свечи задрожало, скособочив стены вокруг нас. На миг я вновь почуяла запах паленой кожи.

Около часа Аритомо проработал, не произнося ни слова. Мучительная боль не притуплялась — а я так надеялась, что это произойдет! Каждый последующий укол жалил так же остро, как и первый.

Наконец он откинулся на пятки и глубоко вздохнул. Сложил свои инструменты на подносе и принялся очищать мне спину, промокая ее полотенцем то тут, то там. Касания его были мягкими, зато ткань драла, как наждак.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Пошатываясь, я поднялась и обошла комнату, разминая затекшие руки и ноги. Ладони и кисти рук Аритомо были перепачканы черной тушью. Пальцы у него не сгибались, и я поняла, какую они причиняют ему боль.

— С тобой все в порядке? — спросила я.

— Еще несколько минут — и это пройдет, — ответил он.

Я подобрала зеркало и навела его себе на спину. Крик вырвался сам собой, когда я увидела отражение:

— Ну и жуть!

Аритомо снял месиво из грязных разводов туши и кровавых пятен, но спина, кровоточившая и покрытая синяками, уже начала опухать. Сетка из линий пролегла по коже, капельки крови бисеринками выступали из ран, собирались и сбегали по изгибу спины, оставляя за собой зловещие красные следы. Это ничуть не походило ни на одну из виденных мною татуировок и никак не напоминало оттиски гравюр Аритомо. У меня даже закралась мысль: а не солгал ли он мне про свои способности мастера наколок?..

— Пока работа не закончена, это так и будет выглядеть, — он отвел мою руку. — Перестань чесаться. Пусть заживет.

Он помог мне накинуть легкий бумажный халатик: ткань тут же прилипла к спине, в меня будто жала впились.

— Я думала, крови будет больше, — сказала я.

— Только неумелый хороти причиняет чрезмерную боль или вызывает избыточное количество крови. — Он пристально смотрел на меня, но я видела, что мыслями он далеко.

— Что не так?

— Я забыл, насколько это затягивает… не только того, кому делают наколку, но и художника.

— Вот уж не сказала бы, что это затягивает!

— Еще несколько сеансов — и ты почувствуешь себя совсем по-иному.