Каталожник только руками развёл. Было ясно, что судьба деревни Сливки интересна ему куда меньше, чем отдалённая надежда на мирную жизнь бок о бок с другомирцами. Интересно, если бы пришлые расселились вокруг ратуши, если бы каталожник сам должен был «учиться соуживанию» со всеми его прелестями – как бы запел этот болван?
За дверью староста влился в толпу таких же обескураженных людей и ощутил никакими словами не выразимую, безнадёжную тоску.
За три дня отсутствия Адыра что-то в деревне изменилось. Староста не мог понять, в чём дело, и не в силах был подобрать нужное слово. Казалось, что со Сливки колдовской тряпицей стёрли часть красок.
Воздух был сухим и горячим, с огородов на Адыра грустно смотрела иссохшая картофельная ботва, со дворов доносилась сладко-пьяная вонь гниющей паданки. И староста – разбитый, пропахший дорожной пылью, припадающий сразу на обе стёртые ноги, был так же уныл и жалок, как его родная, когда-то цветущая и сытая деревня.
Изредка на улицах встречались люди. При виде своего старосты они вскидывались, но вопросы тут же замирали у них на губах при виде грустного лица Адыра, его широких сгорбившихся плеч и шаркающей походки.
Староста закрылся в хате и, если по правде, желал одного – заснуть и проспать долго-долго, пока всё как- нибудь не закончится само. Не видеть, во что превращается его любимая Сливка. Не видеть полных отчаянной надежды глаз людей, которым он не смог помочь.
А люди понимали, что дело плохо, и тревожить Адыра не спешили. Какой толк? Лишь один человек решился да пришёл к нему в дом.
Дочь. Тень дочери. Когда успела статная румяная хохотушка превратиться в тощее, землисто-бледное пугало?
Подошла – сутулясь, комкая передник, повязанный поверх мятого платья. Опустилась на тканый коврик подле стула, на котором сидел, свесив руки, отец. Посмотрела заплаканными серыми глазами, вздохнула и уткнулась головой в его бок.
– Мужчины стали возвращаться ещё позже, – произнесла она тихо, словно через силу. – Теперь они приходят после рассвета.
Адыр молчал.
– Кузнец говорит, они будут идти домой всё неохотней, а в один день не вернутся вовсе, как Корий. Тоже останутся там, останутся жить с этими… Некоторые мужики говорят, что лучше повеситься. Всерьёз говорят. А бабы.
Староста вздохнул.
– Папа, что теперь будет?
Она подняла голову, смотрела на него потухшим взглядом, а он не знал, что ей ответить.
– Папа?
– Я не знаю, ясочка, – устало выговорил Адыр. – Я видел в городе много людей, у которых похожие беды, и никто не может сказать, как мы должны поступать. Этот мирный уговор, эти другомирцы – они всюду губят наше Соизмерение. По-разному. Иногда и не желая чинить зла. Они такими созданы, ясочка. А мы – нам не дают защищаться. Нам говорят, что защита – это война.
Дочь смотрела на него, хмурилась, и было видно, что она понимает едва ли половину сказанного: слишком сильно гложет её собственное горе.
– Значит, ничего нельзя поделать?
Адыр потёр лоб.
– Я не знаю. Никто не знает. Быть может, позднее отыщется способ, но как нам дожить до того дня? Все одно говорят: мирный уговор обрёк нас на смерть. Медленную, как задушье. Не лучше ль нам было сгинуть, сражаясь за свой дом, ясочка?
Дочь долго молчала.
– Ты не можешь спасти весь мир.
Староста кивнул и опустил глаза. Но тут же поднял голову, почуяв её взгляд.
– А одну деревню?
«Прошу без всякого промедления выстроить вблизи Сливки и Новой ещё одну деревню и передать её для переселения эльфам».
Дочь недоверчиво смотрела на появляющиеся из- под пера буквы.
– Папа, что ты делаешь?
Адыр сердито подул на бумагу. Это была плохая бумага, тонкая и серая, и дубовые чернила немного расплывались на ней.
– Пытаюсь спасти Сливку, ясочка. Суккубы, если мне верно сказали, имеют какие-то особые отношения с негодяями-эльфами. Если «слаб» – это «слабость», то рогатые твари оставят в покое наших мужиков. А эльфы… Быть может, им попросту нужна твёрдая рука, и тогда они окажутся не совсем пропащими и беспутными, а? Вдруг этот каталожник – не такой уж болван? Ведь у другомирцев тоже есть свои порядки, значит, нам, чтобы выжить, нужно понять: а как выживают они?
Староста снова подул на бумагу и добавил:
– Быть может, люди и впрямь смогут ужиться с другомирцами, если разузнают всё про этих тварей и научатся правильно их совмещать. Во всяком разе, такого делать ещё никто не пытался, а ничего иного я придумать не могу, – староста помолчал и неохотно добавил: – а может статься, мы не сможем ужиться, но сумеем дотянуть до того дня, когда отыщется способ отвадить нелюдей миром. А может быть, «слаб» – никакая не «слабость», и тогда всё станет ещё хуже. Не знаю, ясочка, что я сейчас делаю: строю между нами мост, ускоряю нашу погибель или попросту выгадываю время для деревни. Но попробовать нужно, как считаешь? Что нам ещё остается?
Адыр с прищуром оглядел серую бумагу с подсохшими чернилами и решительно вывел на ней свою подпись.
