Барук опёрся на подоконник. В переливающемся облаке пыли перед ним раскинулись крыши Даруджистана, а дальше — порт.
— И ты, Императрица, — прошептал он. — Я знаю, что ты где-то здесь. Твои пешки ходят, пока что оставаясь невидимыми, но я их найду. В этом уж будь уверена — с помощью или без помощи треклятой удачи Опоннов.
Марионетки пляшут
по воле искусных рук —
меж ними ступаю
с запинкой, спотыкаясь,
в переплетении нитей
и в прихотливом танце
этих шутов проклинаю
в их шальных пируэтах —
жить как они не стану
нет, вы меня оставьте
в моём круговращении —
эти непрошеные судороги
и есть живое искусство —
клянусь могилой Худа! —
искусство во плоти.
Тогда он спустился к ним
мужчинам и женщинам
лишённый звания
в её выбраковке гнусной
на орошённый кровью песок
куда пролились жизни
Императора и Первого Меча —
о, трагическая измена!..
Он был из старой гвардии,
он управлял отточенным клинком
Империи свирепой,
и вот, спустившись вниз
но не бежав
остался для неё напоминаньем,
укором совести, которого боялась.
Назначенную цену
он не приметил
когда спускался к людям
не знал о ней и не был к ней готов
лишь после обнаружил
чего лишился и проклял
пробужденье…
За четверть часа до рассвета небо приняло цвет железа, пронизанного кое-где полосками ржавчины. Сержант Скворец присел на крупном камне, вглядываясь в туман над спокойной гладью озера Азур. На дальнем, южном, берегу разлилось призрачное сияние Даруджистана.
Ночной перелёт через горы выдался тяжким: кворлов швыряло между тремя грозовыми фронтами. Чудо ещё, что никого не потеряли. Ливень уже закончился, оставив в воздухе холодную и влажную дымку.
За спиной Скворец услышал шаги и пощёлкивание. Сержант обернулся и встал. К нему, пробираясь между замшелых валунов у основания холма, подходили Калам и один из Чёрных морантов. За ними густой тенью лежал секвойный лес, пятнистые стволы стояли на склоне, как безмолвные стражи. Сержант полной грудью вдохнул холодный утренний воздух.
— Всё в порядке, — сообщил Калам. — Зелёные моранты доставили всё, что мы просили, и даже больше. Скрипач и Вал теперь — очень счастливые сапёры.
Скворец приподнял бровь. Он обернулся к Чёрному моранту.
— Я думал, взрывчатка подходит к концу.
Лицо странного создания оставалось в тени створчатого шлема. Зазвучавшие оттуда слова словно доносились из глубокой пещеры.
— Не для всех, Птица-Вор. Ты нам хорошо известен, «мостожог». Твой путь — в тени врага. Моранты никогда не поскупятся на помощь тебе.
Скворец очень удивился, затем отвернулся и прищурился.
Морант продолжил:
— Ты спрашивал о судьбе одного из нашего народа. Об одноруком воине, что сражался рядом с тобой под стенами Натилога много лет назад. Он жив.
Сержант набрал полную грудь сладковатого лесного воздуха.
— Спасибо, — сказал он.
— Когда вновь увидишь кровь на своих руках, Птица-Вор, пусть это будет кровь твоего врага.
Скворец нахмурился, затем резко кивнул и перевёл взгляд на Калама.
— Что ещё?
Лицо убийцы вдруг стало каменным.
— Быстрый Бен готов, — сказал он.
— Хорошо. Собери остальных. Я изложу свой план.
—
— Мой, — твёрдо сказал Скворец. — Тот, что разработала Императрица со своим штабом, отменяется. Будем действовать по-моему. Выполняй, капрал.
Калам отдал честь и ушёл.
Скворец спустился с камня, и его сапоги глубоко ушли в мох.
— Скажи, морант, а может так случиться, что через две недели сюда прилетит на разведку ваш Чёрный патруль?
Голова моранта, словно на шарнирах, повернулась к озеру.
— Такие незапланированные вылеты не редкость. Я, вероятно, сам окажусь здесь через две недели.
Скворец внимательно посмотрел на закованного в чёрные доспехи воина.
— Я не уверен, как это понимать, — сказал наконец сержант.
Воин обернулся к нему.
— Мы не так уж не похожи, — сказал он. — Мы знаем цену поступкам. Мы оцениваем. Мы действуем, исходя из своих оценок. Как и в Крепи, мы поверяем дух духом.
' Сержант нахмурился.
— Что ты имеешь в виду?
— Восемнадцать тысяч семьсот тридцать девять душ покинули тела при очищении Крепи. По одному за каждого моранта, который пал жертвой вековой вражды с Крепью. Дух — духом, Птица-Вор.
