— Но ты до конца-то не знаешь. Ведь я тебе не говорила, чем кончился мой гнусный разврат. А кончился он тем, чем должен был кончиться. В Венеции вдруг появился тот самый, который когда-то меня соблазнил. Приехал сей гранд из Севильи в составе комиссии главных отцов инквизиторов. Искали они двух каких-то маранов. На площади Марка устроили казнь. И я прихожу, разодетая в пух. Как будто бы на представленье. И вижу, каков он сейчас, мой голубчик. А лет прошло… сколько? Да, двадцать, не меньше. И он меня видит в толпе. Узнает. И так, знаешь, гаденько мне улыбается. Как будто мы с ним заговорщики. Гаденько!
— И что же ты сделала?
— Что я могла? Решила жить чистою, праведной жизнью. Но это ведь все на словах: «я решила»! Как мы говорим: «Бог простил мне грехи». Откуда мы знаем, простил или нет? Вот так вот и мучаюсь. Сколько уж лет…
— Пока я тебя не узнала, Инесса, я думала, что мне все в жизни понятно. А вот как с тобою мы поговорим, так словно туман на меня наползает… За деточку страшно!
— А ты не пугайся. Дитя тебя и защитит перед Богом. «Прости, — скажет, — Господи, матерь мою. Прошу Тебя: Ты не суди ее строго…»
Младенец услышал ее, и ресницы его всколыхнулись, но сон был так крепок, что он только сладко причмокнул губами.
— Ты знаешь, Инесса, вот как он родился, мне словно мужчины уже не нужны. Мне даже и Пьеро-то больше не нужен.
— Он, может, не нужен, а ты поползешь. — Инесса слегка усмехнулась. — За пыльный сапог его будешь хвататься.
— Я? Буду хвататься за пыльный сапог? Инесса, не знаешь ты женщин Востока! Нас режут, как кур, топят в горной реке, а если заметят, что дева какая сказала два слова чужому мужчине, умыться ему подала, например, так это позор до конца ее жизни! Уж лучше и смерть!
— Да что вы все как сговорились: «смерть, смерть»! — Инесса вдруг вспыхнула. — Я-то вот знаю, что мне жить осталось недолго. И смерть свою знаю. Она приходила.
— Как так приходила?
— Да проще простого!
— Какая она?
— Я лица не видала. Придет, станет сзади и дышит в затылок. Дыханье у ней холоднее, чем лед. Вот я по дыханью ее и узнала.
— Она говорила с тобой?
— Говорила. — Инесса опять усмехнулась. — Сказала: «Чего ты крестом от меня заслонилась? Ведь я — тоже
— Вот уж странная мысль!
— Чего же в ней странного? Жизнь — это крест. Несешь его, вся надрываешься. Терпишь. Раз бросить нельзя, значит, нужно терпеть. И смерть — тоже крест. Тоже стерпишь когда-нибудь. — Она наклонилась к младенцу, дотронулась губами горячего лба. — Не знаю я, что тебя ждет, Катерина. Грешна: погадала на картах, два раза смотрела на бычьих кишках. Темно — там, где ты. А там, где ребенок, — один только свет. Иди-ка, поспи. Он ведь скоро проснется. А нам уж пора собираться с Варварой.
— Позволь мне, Инесса, с тобою побыть! — вскричала испуганная Катерина. — Куда вы с Варварой, туда и мы с ним!
— Нет, мы, Катерина, с тобою простимся. Опасно тебе быть со мною сейчас.
— Опасно?
— Опасно. Да и не прокормимся. Ребенку режим нужен, дом, чистота. А здесь: то сума, то тюрьма. То чума. Ложись спать, голубка. Спи крепко, спи сладко… — Она потянулась и, мягко светлея горбом в темноте, прижалась щекою к щеке Катерины. — А я посижу здесь еще, поскучаю…
Катерина послушно подняла с земли ребенка и отошла поглубже в виноградник. Теперь выделялся на фоне холма отчетливый профиль Инессы и горб, оранжево-алый от блеска огня.
— Конечно, я больше ее не увижу, — сказала себе Катерина и всхлипнула.
Инесса же разворошила поленья и тихо запела. Как все ее песни, и эта была — народной, старинной испанскою песней. Ее пели женщины в горных селеньях, прощаясь с любимыми, но для монахини она, на мой взгляд, слишком уж откровенна.
Когда рассвело, Катерина проснулась.
— Инесса! — сказала она.
Только листья, совсем молодые, ответили ей своим мелодичным и ласковым шорохом. Костер лежал горсткой холодной золы. А рядом с золой пламенел тот платочек, которым Инесса всегда прикрывала свою поседевшую голову.
— Господи! — И слезы рванулись из глаз Катерины. — Ведь мы даже и не простились! Инесса!
Вот как сказано об этом в «Садах небесных корней»:
