Сады цветут полностью

— И верите ли вы в эти сказки? Да Вы знаете, на что женщина на войне годится?! Только на… — вскинув руки, пробурчал раскрасневшийся учитель математики, едва ли не упав со стула, пока не раздался звонок.

Вера потускнела, взгляд её разочарованно опустился в пол. Прежде весёлая, её было не узнать. Взяв свой ранец, она выбежала из класса. Надежда рванула за ней.

— Ну чего ты ревёшь, дурёха? Ты же знаешь, что он всегда такой… резкий. — пробормотала Наденька, мягко обняв подругу рукой.

— Неправда это, слышишь! Я, ты, мы все… Мы ведь тоже смелые, ни грязной, ни самой чёрной работы не боимся, так почему о нас такое мнение?

— Да потому что мы с тобой, Нинка, умалчиваем об этом, мол сделано да и сделано, а война то… Мало ли что люди подумают.

— В этом и горькая наша правда… — опустив голову, прощебетала Нина, ещё не зная, что ближайшее будущее позволит ей сдержать своё слово, сказанное перед учителем.

А ведь уже было лето — знойное лето тысяча девятьсот сорок первого. Но знойным его сделает не жара, которая так характерна для этой поры, а нечто более сильное, нечто, с чем наши герои ещё никогда не сталкивались, но в один момент станут жить с этим рука об руку тяжёлые и тернистые четыре года…

А тем временем Юра сидел на лавке и курил неумело скрученную папиросу: на душе его было гадко, даже так, что выражение «кошки скребутся» казалось слишком щадящим для его положения. Ну а что с этим сделаешь? Любовь не имеет особого возраста, времени или политического положения. Она всегда приходит нежданно.

И Она тоже.

В его кладези русых колосьев, названных головою, было много формул и теорем, объявлений о работе, но особое место занимала она — она, словно забытая кем-то игла, стремглав стремилась к сердцу. Воспоминания о ней были так дороги израненному молодому сердцу, будто кто-то их вот-вот заберёт у него. А потому он прокручивал частенько один и тот же эпизод из его жизни.

Отрывок воспоминанья Юры :

«Помнится мне, Наденька, будто только недавно мы совсем ребятки — лет так двенадцать. И сидели мы в том же саду подле текстильного завода, помнишь? Там еще тропинка была совсем не вытоптана, будто туда никто прежде и не заглядывал. А сад такой красивый: зелени настолько, что аж глаза болели, марши чистотела и ромашек, а бабочек сколько… Ты наверняка не заметила, как много их там было. Я, главное, приметил гусеницу, сидящую на яблоке, да такую пушистую, будто сейчас ветер поднимет её, и она станет первой гусеницей-лётчиком, не прошедшей испытательный срок куколкой. А главное какие у тебя тогда были бантики на волосах! Большие и синие, словно ты одолжила несколько лент у небесной лазури. Мы ещё тогда, главное, нашли самое красивое дерево, и ты предложила нацарапать свои инициалы. Получилось что-то вроде аббревиатуры «ЮН». «А кто юн?» — спрашиваю я. А ты в ответ: «Каждый, кто не в зеркало вначале дня заглядывает, а в свою душу.» — что-то вроде этого.

Мы поклялись каждое лето приходить туда, но в пятый раз, насколько я понимаю, нам уже не удастся туда вернуться. Благо воспоминания живы. Благо хоть они…»

Он ещё некоторое время простоял, понурив голову, а позже затушил папиросу и зашёл в здание школы, ведь совсем скоро должен был состояться выпускной.