Теперь, когда до него было рукой подать, оставалось придумать предлог, чтобы проникнуть в его келью, а уж там – там я не позволю ему выскользнуть. Я был готов облечься
Возбуждение мое достигло апогея, когда я наконец добрался до спальни.
Это была небольшая комната с крошечным окном, низким потолком и широкой кроватью, сколоченной из дубовых брусьев и способной вместить пятерых крепких мужчин, лежащих на спине. Над изголовьем висело распятие, а в углу – икона греческого письма с лампадкой перед ней. Огонек лампадки был подобен одинокой звезде в черном небе, которая горит, но не способна осветить путь.
В комнате пахло лампадным маслом и горячим женским телом, и эти запахи окончательно свели меня с ума.
Скинув одежду, я взобрался на кровать, перекрестился и вдруг понял, что стою на коленях между двумя женщинами, которых в темноте не могу различить.
У Нотты левая нога была короче правой, а у Неллы на правой ноге было шесть пальцев. Но в смоляной тьме эти детали не имели значения.
К счастью, я вспомнил, что Нотта ложилась обычно слева от меня, потому что я был правшой. Лег на левый бок и, запустив руку под рубашку, коснулся нежной кожи. Женщина томно застонала, а когда я попытался пристроить свои дукаты в надежном месте, намереваясь заняться любовью в позе «ложек», легла на спину, с силой обняла меня и ответила с таким жаром, что запахло паленым волосом.
Мы славно потрудились, не издав при этом ни одного громкого звука, а когда я, тяжело дыша, лег на спину, держа за правую руку изнемогшую женщину, лежавшую слева, справа раздалось сонное бормотание Нотты: «Дидона заждалась, мой Эней», – и ошеломленному Энею не оставалось ничего другого, как, собрав остатки сил, ответить Дидоне всем своим поблекшим венецианским золотом…
До рассвета оставалось часа два, когда ворота монастыря распахнулись и по булыжнику загрохотали колеса крестьянских повозок, груженных женщинами. Одни тупо таращились из-под капюшонов, вцепившись в борта телег, другие, связанные, раскачивались из стороны в сторону, а третьи, спрятанные в мешках, лежали на соломе, тихо мыча.
Монахи с фонарями провожали повозки во двор под галереей, соединявшей лечебницу с гостиницей. Здесь женщин освобождали от пут и мешков и вели – иных приходилось нести на руках – в приемный покой, где их ждал невозмутимый гигант Уго. Именно ему отец приор поручил селекцию женщин, именно немец Уго решал, кого принять в приют, кого – нет, а кому назначить
При всей его зверовидности Уго обладал глубокими познаниями в медицине и был тонким знатоком человеческой души. Он безошибочно отделял женщин с умственными и душевными недугами от тех, кто страдал от
– Отказницам приходится хуже всех, – сказал брат Басту. – Родные по дороге домой частенько бросают их в лесу на волю Божию. Если они не становятся добычей хищного зверя, то в лучшем случае опускаются до людоедства, в худшем же – объединяются в шайки, попрошайничают, воруют, грабят и убивают, чтобы добыть пропитание. Редко кому из них удается пристать к бродячему цирку или устроиться в лупанарий – этих можно считать счастливицами. Местные мужчины не ходят в лес поодиночке, чтобы не стать добычей похотливых баб. Иногда они пытаются проникнуть в нашу обитель, и тогда нам приходится вступать с ними в нешуточные сражения… Когда на приступ идет полсотни, а то и сотня голых женщин, вооруженных дубьём и сисьём, сердце уходит в пятки…
Невольно я рассмеялся.
Под утро, измученный совестью и похотью, я тихонько выскользнул из спальни и присоединился к Басту, который с фонарем в руках помогал принимать
– Слушай, Мазо, – сказал Басту, – а эти красотки, что прибыли с вами, они твои или хозяйские?
– Они с нами, – уклончиво ответил я. – И поверь, друг, чем меньше ты о них узнаешь, тем лучше для тебя.
Басту ухмыльнулся, но по его лицу было понятно, что мой ответ его раздосадовал.
На пороге приемного покоя показался брат Уго, и Басту дернул меня за рукав:
– Начинается. Держись за мной!
Я бросился за ним.
