Стена эта была крепкой и надежно защищала сад с севера и востока, а с юга и запада защитой служили здание госпиталя и церкви Святой Девы.
Заметив, что я не могу оторвать взгляд от стройных ног и крепких ягодиц нашей проводницы, Нелла улыбнулась.
– Их тридцать девять, – повторил дон Чема, когда мы поднялись на крыльцо домика, – и наверняка все как одна послушны своему повелителю.
В голосе его я уловил тревожные нотки.
– В другое время, – проговорил вдруг инквизитор, – мы могли бы провести в этих садах немало приятных часов. Их создавали Триболо и Амманнати, и разве они не прекрасны?
Но я видел окружающий мир как через мутное стекло – мне было не до красоты, не до аллей, скульптур, гротов и фонтанов, ибо все мои мысли были заняты предстоящей встречей с Джованни.
Он ждал нас в маленькой комнате у горящего камина.
На нем, как и на доне Чеме, был облегающий колет и короткий табар без пояса, но если инквизитор был с ног до головы в черном и высоких сапогах, то одежда художника, включая берет, о-де-шосс, ба-де-шосс и туфли, была выдержана в красных тонах.
Коротко поклонившись, он торопливо сел в кресло лицом к нам, чтобы, подумал я, не смущать нас видом своего горба.
Безымянный палец левой его руки был украшен перстнем с камнем, на котором было вырезано изображение виверны.
– Сер Джованни, – сказал дон Чема, – я представляю Святой Престол…
– Я знаю, кто вы, дон Рамон де Тенорьо-и-Сомора, – проговорил художник тонким голосом. – Кажется, вас прислал сюда монсиньор Альдобрандини…
Он кивнул Нелле, и она как ни в чем не бывало села у его ног на полу.
Глядя на них, невозможно было поверить, что несколько недель назад эта женщина чуть не убила художника, напав на него с ножом.
– Вы закуете меня в цепи и отвезете в Рим, мессер?
– Надеюсь, вы отправитесь туда по доброй воле.
– Какие же обвинения собирается предъявить мне его высокопреосвященство?
– Никаких, – спокойно ответил дон Чема. – Нам хотелось бы понять, не расходятся ли ваши поступки с представлениями Святой Церкви о границах человеческого.
– Ого! – Джованни расслабился и широко улыбнулся, показав отличные желтоватые зубы. – Границы человеческого, ни много ни мало!
– Нам представляется, – невозмутимо продолжал дон Чема, – что по милости Божией вы наделены неким редким даром, который позволяет вам преображать людей, точнее, женщин, превращая уродин в красавиц, а такие деяния всегда были и остаются исключительной прерогативой Господа. Нам хотелось бы понять, можете ли вы употребить свои способности во славу Божию или во вред Церкви и ее стаду. Сейчас мы можем только предполагать, но в таком важном деле Святой Церкви нужна полная ясность.
– То есть вы полагаете, что красота может быть злом?
– Нам хотелось бы понять, с какой целью вы употребляете красоту, меняя живых людей и оказывая тем самым влияние на их бессмертные души.
– Да мне плевать на красоту, мессер! – воскликнул Джованни. – Действительно, когда я испытываю влечение к женщине, она становится красавицей, но это происходит помимо моей воли. Я не желаю им красоты – я хочу, чтобы они любили. Мужчину, женщину, дьявола, ласточку, Христа, рассвет, бархат, меня – все равно!
– На один костер вы уже наговорили, сер Джованни, – проворчал я.
– Если бы на один! – со смехом сказал художник. – Вы за Христа обиделись, сер Томмазо? – И не успел я удивиться, откуда он знает мое имя, как он продолжил: – Да ведь Христос и не был красив. Красивый человек – он
– Вы говорите о различиях между красотой внутренней и внешней, сер Джованни? – с надеждой спросил я.
– Я говорю о том, что Иисус Христос был уродом, и все Его слова и поступки – слова и поступки человека, родившегося по ту сторону красоты, в левом мире, захваченном уродством. Может быть, он был горбуном, как знать, или эпилептиком. Жаждать красоты так, как ее жаждал Иисус, может только тот, кто от рождения ее лишен, кто изувечен природой и Богом и навсегда лишен благодати нормы. Художники изображают его красавцем, потворствуя вкусам кухарок и подмастерьев, может быть, потому, что так кухаркам и подмастерьям проще смириться с его словами и поступками, с его требованием невозможного. Он ненормальный, потому-то нормальные люди с затаенным ужасом и склоняются перед ним, как жители покоренной страны перед драконом, захватившим их трон. – Джованни встал, подошел к окну и кивнул на женщин, склонившихся над грядками. – Он для них, для хромых, горбатых и припадочных, а не для вас, и не для вас Его царство, а для них, потому что они были унижены сначала во чреве матери, а потом и в презренном меньшинстве среди нормальных людей… И когда они пойдут крестовым походом на Рим, эту столицу нормы, чтобы утвердить новую норму, их возглавит Иисус Христос, мститель, воплощение вашего зла, всего зла, вонючий и презренный урод, царь уродов, в жилах которого течет кровь древних чудовищ, строитель царства новой красоты и новой свободы, которая вчера была уродством и ужасом…
