– Нет Христа – нет греха, страха нет. Урщух все позволяет. Да вы квас-то пейте – вкусный…
– А как он выглядит? – спросила Шурочка, с удовольствием прихлебывая квас. – Урщух – как он выглядит?
– А никак, – сказал Осот. – Вот твоя грязь, барыня, как выглядит? Та, которой ты стыдишься молча? Та, которая даже ниже стыда, которую ты прячешь глубже глубокого? О которой ты даже себе боишься сказать?
– Ну… – Шурочка помедлила. – Не знаю, не думала об этом… Может, у меня такого и нет? – Она попыталась улыбнуться. – Или плохо искала?
– Они полагаются на воображение, – сказал Вивенький. – Садятся в круг, накидывают на голову какую-нибудь тряпку и ждут, когда явится Урщух… Мычат, поют, раскачиваются… Женщины обычно набрасывают на головы юбки, под которыми ничего нет, чтобы потом мужчинам было легче до них добраться… У каждого свой Урщух… А икон или идолов и правда не имеют…
– Да ты знаток, – сказала Шурочка. – Что-то у меня голова кружится…
– Наверное, нам пора. – Вивенький попытался встать, но не смог. – Вот черт… мы так не договаривались, Осот…
– Маруся! – крикнул Осот. – Позови-ка нашего мальчишечку!
Кажется, Осот улыбался, подумала Шурочка, прежде чем уронить голову на стол.
Очнулась она в пустой риге на охапке соломы, покрытой рогожей. Провела рукой по груди, поняла, что на ней ничего нет, села, голова пошла кругом.
Рядом лежал молодой губастый мужчина, он тоже был без одежды и как будто спал.
Шурочка перевела взгляд с его пениса на свои бедра и все поняла.
В углу у стены кто-то застонал.
Шурочка опустилась на четвереньки и поползла к двери, по пути собирая свою одежду.
Из угла раздался голос Вивенького:
– Чертов Осот! Боже, какая мерзость…
Он вышел из полутьмы шаткой походкой, голый, с брюками в руках, и, не глядя на Шурочку, запрыгал на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину и чертыхаясь. Ягодицы его были испачканы кровью.
Повернувшись к нему спиной, Шурочка стала торопливо одеваться.
Вивенький достал из кармана пиджака маленький револьвер.
Шурочка вздрогнула от звука выстрела, но не обернулась.
– Иди к дрожкам, – приказал Вивенький.
Она вышла за ворота и села в дрожки, прижимая к груди шляпку в ожидании выстрелов, но выстрелов не было.
Вивенький вернулся с каменным лицом, протянул Шурочке свернутую в трубочку картину.
– Сбежали, – процедил он сквозь зубы, разбирая вожжи. – Н-но, черти! – Посмотрел на Шурочку. – Сегодня же в Петербург. Ты со мной?
Она кивнула и надела шляпку.
Шурочке нравилось бывать в доме Вивиани де Брийе на Лиговке – хозяйка принимала ее по-свойски, как родную.
Муж знойной красавицы умер в Мариенбаде, и тогда-то и выяснилось, что слухи о баснословном состоянии банкира преувеличены. Полине Дмитриевне пришлось многим пожертвовать, чтобы рассчитаться по долгам покойного мужа, хотя ей и удалось сохранить петербургский дом и имение. Но духом она не пала.
Как рассказывал со смехом Вивенький, поклонники его матушки составили что-то вроде союза пайщиков, допущенных во вторую спальню, что позволило прекрасной вдове вести прежний образ жизни.
– Первая спальня служит для приема мимолетных любовников, – объяснил Вивенький покрасневшей Шурочке, – а во вторую допускаются только избранные.
Никто не осмеливался вслух назвать Полину Дмитриевну содержанкой – ее обаяние, ловкий ум, умение ладить со всеми примиряли с нею даже старую труперду княгиню Сумарокову, язвительную, циничную и умную фурию, передвигавшуюся в инвалидном кресле и наводившую ужас на высшее петербургское общество.
Если консерватор князь Мещерский выбирал любовников, оценивая их задницы за бильярдным столом, то либералку Полину Дмитриевну физические достоинства претендентов интересовали мало. В одном она находила острый ум, в другом – талант, в третьем – деньги и с такой страстью отдавалась «предмету», что он отвечал пожаром на искру. Она одинаково не любила ни буйных, ни унылых, предпочитая мир, покой и улыбку, и умела одной гримаской утихомирить холериков и расшевелить флегматиков, за что ее прозвали
Она бросила внимательный взгляд на сына и Шурочку, которые внезапно вернулись в Петербург, но вопросов задавать не стала. Велела прислуге приготовить ванну для сына и отнести в его комнату закуски.
Вивенький заставил Шурочку принять ванну, сам обтерся полотенцами, которые она использовала. Настоял, чтобы она съела хотя бы яблоко и выпила полбокала вина.
Сначала его забота раздражала Шурочку, но вскоре она поняла, что благодаря Вивенькому ей постепенно удалось успокоиться, взять себя в руки.
– Надеюсь, ты выдержишь последнее испытание, – сказал он, – и я тотчас отвезу тебя к тебе. Нас ждет Павел Иванович.
Шурочка вздохнула, но вниз спустилась с улыбкой на лице.
