– Видишь ли, Жорж, – сказала она, – вот тут мы с тобой расходимся совершенно. Я невысоко ставлю литературу, преследующую дидактические цели, и никакой Курочкин в моих глазах никогда не будет выше Фета, но красота отдельного человека, даже если это Иисус Христос, ничего не стоит в мире денег, невозможных без лжи и насилия. Красоту надо не искать, не выявлять, а созидать…
– Мы навяжем свой смысл этому миру, – процитировал Георгий, – мы станем людьми, которые по ту сторону жалости и ужаса реализуют в себе вечную радость становления – радость, содержащую в себе радость разрушения…
– Хорошая у тебя память. – Она поцеловала его в макушку. – А другого пути и нет, Жорж. Мы навяжем свою красоту миру, и, если нам это удастся, в мире останется только она, наша красота, настоящая, и это будет торжество справедливости. Навяжем, как Микеланджело навязывал красоту камню, как мужчина навязывает женщине ребенка…
– Но и Микеланджело, и мужчина приходят с любовью, моя Анжелика, а любовь, как утверждал Аристотель, не нуждается в справедливости!
– Любовь в истории называется революцией, мой Медор! Недаром же Ломброзо считал, что революция как историческое выражение эволюции – явление физиологическое, а бунт – патологическое. Христос освободил душу, Ренессанс – человека, Великая французская революция – общество, русская революция освободит и преобразит весь Космос!..
– Что ж, – сказал Георгий, целуя ее в плечо, – снова мы согласны в несогласии.
– Это у нас с тобой хорошо получается. – Варвара откинула одеяло. – И это…
Она сняла другую квартиру, не такую аскетическую, как прежняя, и больше не устраивала студенческих сходок.
Иногда она пропадала на несколько дней, а то и на неделю-другую, но сразу по возвращении в Петербург давала о себе знать, и всякий раз Георгий замечал изменения в ее облике: подведенные глаза, кружевные чулки, локоны до плеч, приятная полнота…
В августе она предупредила, что вернется не раньше середины сентября, и Георгий погрузился в книги, которые откладывал на потом, а утром и вечером взял привычку прогуливаться в одиночестве по набережной Мойки.
Утром 8 сентября 1901 года, в воскресенье, Георгий Преториус энергичным шагом двигался по набережной Мойки в сторону Невского проспекта.
Термометр показывал чуть больше восьми градусов тепла.
Было сухо и пасмурно.
По Певческому мосту прогуливался мужчина в широкополой шляпе.
Вдали на набережной показалась группа всадников, за которыми следовала карета.
С другой стороны Мойки на мост взбежала девушка, которую мужчина, по всей видимости, и ждал.
Когда карета въехала на мост, мужчина в широкополой шляпе бросился ей наперерез. Всадники прибавили ходу, что-то крича. Экипаж замедлил ход – на его дверце можно было разглядеть герб с короной. Пригнувшись, мужчина бросил что-то в сторону кареты. Девушка метнулась в сторону, побежала к Капелле, и в этот миг раздался взрыв.
От неожиданности Георгий присел, прикрыв голову руками, а когда выпрямился, увидел дым, лежащих людей, бьющуюся на мостовой лошадь, развороченную карету, колесо, катившееся в сторону Капеллы, и девушку, с диким воем убегающую от колеса.
Когда она приблизилась, Георгий узнал Шурочку.
Он схватил ее, встряхнул, взял за руку и потянул за собой.
Они свернули в Волынский переулок, выбежали на Большую Конюшенную, перешли на шаг, на Невском зашли в полупустую кофейню, Георгий заказал две рюмки коньяку, Шурочка сняла перчатку с левой руки, рюмку взяла правой, выпила коньяк одним глотком, надела перчатку и замерла, уставившись перед собой в пустоту.
– Не могу никого видеть, – наконец проговорила она. – Как представлю папеньку, Ольгу Оскаровну… Говорить с ними, видеть их… нет, не могу…
– Можем пойти к нам, – сказал Георгий. – Дома никого, кроме прислуги, а родители в Италии…
Ему хотелось взять ее за руку, но он боялся, что от неожиданного прикосновения Шурочка разрыдается.
– Куда-нибудь, – сказала она.
В кофейню вбежал какой-то господин спортивного вида – в клетчатой кепке, полосатых гетрах – и радостно крикнул во весь голос:
– Павел убит! Великий князь Павел!
Посетители загомонили, Георгий взял Шурочку за руку и решительно увлек за собой.
В Юсуповском саду они сели на лавочку, и Шурочка вдруг спросила, нет ли у Георгия папироски. Он открыл портсигар с монограммой, подаренный Варварой, девушка взяла негнущимися пальцами папиросу.
– Понимаю, что сейчас тебе не до разговоров, – проговорил Георгий, поднося спичку к ее папиросе, – но тут как в шахматах: тронул – ходи…
Шурочка кивнула, неумело затянулась папиросой, кашлянула.
– Ничего не понимаю, ни-че-го, – сказала она. – Вчера Вивенький попросил забрать коробку на Лиговке, и я забрала. Это даже не коробка – книга, обернутая бумагой. Сегодня, как он и просил, отдала книгу Константину… который в шляпе… а он…
– Он бросил ее в карету?
– Нет. Он спрятал ее в холщовый мешок и бросил его… но в мешке уже что-то было…
Она откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза.
