— Скотина мычит — человек говорит. А кровь-то у всех красная.
— Ну-ну… Держи — покажи-ка в деле.
Феррк показал. Грубовато показал, топорно, но без дрожи в руках — будто мясник на разделке туши. Вырвав из глотки жертвы невероятный по силе крик, сменившийся всхлипываниями и стонами, равнодушно бросил глазное яблоко под ноги, раздавил, протянул ложку Грацию:
— Господин, ваш инструментик.
Советник покачал головой, с сожалением покосился на грязное пятно, оставшееся на пыльной земле (такой великолепный экземпляр погублен!), бросил Феррку монету:
— Инструмент теперь твой, и монета твоя. Ты теперь служишь у меня. Иди смени форму: мои люди в обносках не ходят. Скажешь, что я приказал.
— Слушаюсь! И… Господин… — замялся солдат.
— Да?
— Вы говорили, что вам нужно несколько крепких ребят вроде меня…
— У тебя кто-то есть на примете?
— Да.
Граций не верил, что здесь остался кто-то, похожий на Феррка: эти телята, что у забора стояли, позеленели, наблюдая экзекуцию, а некоторых стошнило.
— Покажи мне его.
— Это не так просто — его посадили на гауптвахту. Полковую. Он тоже рядовой, зовут Раррик.
— За что посадили?
— Множественные изнасилования местных дикарок, и еще он избил капрала из военной стражи.
Советник понимающе кивнул:
— Мне кажется, что посадили его именно за последнее прегрешение.
— А то! Да кому нужны эти грязные ведьмы?! Офицерам дела до них вообще нет, так что пусть радуются, что хоть мы на них внимание обращаем. Ой! Господин! Простите, забылся!
— Ты ручаешься за этого Раррика? Считаешь, что он не хуже тебя?
— Господин! Да он даже лучше! У меня самого от него мороз по коже!
Интересно… Неужто действительно повезло? Феррк вроде неплох, а если Раррик окажется не хуже, будет с кем работать. Граций не любил штатных палачей — те по рукам и ногам связаны правилами, их трудно заставить сделать лишнее. Для них истязания — это работа, а не хобби: шага в сторону не сделают. А ребята вроде таких солдат знать ничего про законы не знают — у них один закон: слово советника. Вон как глаз вынул — даже в лице не изменился. А ведь телесные наказания запрещены — искалечить допустимо лишь при допросе, причем усиленно пытать разрешено лишь узкий круг подозреваемых. Хотя в завоеванной стране большинство законов не более чем условности, с которыми можно не церемониться.
Граций обожал работать на завоеванных территориях — юридический вакуум вдохновлял на многочисленные импровизации.
— Хорошо, я проверю твоего любвеобильного товарища в деле. Справится — оставлю. А дело для него найдется быстро — у нас здесь намечается много работы.
— Старик, я с товарищами почти три дня взбирался на эту холодную гору, но спускаться с нее, мне думается, придется целую неделю, если не больше! Конца-краю не видно! Я был почти уверен, что к вечеру мы доберемся до тех ровных полей и заночуем как люди — в какой-то из деревушек твоих углежогов. А теперь мне этого не кажется — до них еще идти и идти. Это не похоже на мои родные горы: там я никогда в расстояниях не обманывался. И зачем меня сюда понесло? Все чужое, и все норовит меня обмануть.
— Омров люди долин не любят, так что зря ты о комфортном ночлеге мечтал, — заметил невоспитанный мальчишка.
— Да коровья лепешка тебя умнее! Оглянись по сторонам и вниз не забудь взглянуть! Там нет больших полей и слишком много камней — бесплодная земля. Нищий край с нищими жителями. Крошечные деревни. Я в такой даже спрашивать дозволения не буду — возразить не посмеют: у них там полтора косолапых дурачка, ни на что серьезное не способных. А если крупная деревня подвернется, там уж вы договариваться будете — крестьяне к вам должны с уважением относиться.
— Ну да — мы же не омры.
— У! Поговори у меня! Кстати, старик, а правда — куда мы идем?
— Мы? У тебя своя дорога, у нас своя.
— Да я не тороплюсь — с вами захотел прогуляться.
— А мне помнится, что ты спешил вернуться в родной Раввеланус.
