— Страна в огне и крови, а я — враг общества номер один.
— Коли пишешь всякую жуть…
— Сегюре пустил в ход все запасы своего воображения, чтобы утопить меня в дерьме.
— Я и забыл это имя. Сегюре… Там он был катастрофой, отсюда кажется садовым гномиком. Рядом с ним любой американский продюсер — настоящий принц.
Он умолкает на мгновение, чтобы отпить глоток вина. На баскетбольную площадку высыпают мальчишки в три раза выше меня ростом. Тут все
— Когда возвращаешься в Париж?
— Еще не знаю.
— Я для тебя наметил симпатичный вечерок, но пусть это будет сюрпризом. Что сегодня днем собираешься делать?
— Если ты работаешь, не хочу тебя напрягать.
— Ты, мой второй брат, боишься мне помешать? У тебя ведь есть что-то на примете, у всех, кто приезжает в Нью-Йорк, что-то есть на примете.
— Это ведь изрядная часть моего детства. Хочу рассмотреть декорации поближе.
— Видишь дома вон там, между деревьями? Сразу за ними — Сорок вторая улица.
—
— Она самая.
Мне нравится этот его тон, дескать, «я тут дома, а ты еще ничего и не видел». То, что я в Нью-Йорке по его приглашению, очень его забавляет. Мы об этом столько говорили, ночью, где-то на левом берегу Сены, обжигаясь водкой.
Через час я в
Два телефонных звонка, и мне доставляют смокинг, а внизу нас ждет лимузин с шофером.
— Так и не хочешь сказать, куда мы?
— В кино.
Я не умею завязывать бабочку. Жером меня выручает с необычайной ловкостью. И это тот самый тип, который три месяца назад не умел толком рубашку застегнуть. Он с глуповатой улыбкой роется в шкафу и тащит подарочный пакет.
— Для меня?
— Это должно тебя развеселить.
Настольная игра. Раскладывающаяся доска, кубики, фишки, карточки. Называется «Fiction-nary»[16].
— Как-то в Лос-Анджелесе, на одной грандиозной вечеринке, я разговорился с Верноном Милыптейном…
— С продюсером «Бойцовских игр»?
— В первую очередь сериала «Капитанский клуб», но его никогда не показывали во Франции. Я с ним поделился идеей игры, где по ходу дела придумывалась бы детективная история — со вспомогательными средствами, выигрышными ходами, препятствиями и ловушками. Через два месяца игра была уже готова и скоро будет продаваться в пятидесяти двух штатах. God bless America![17]
В одном я уверен: никогда не сяду играть с Жеромом в «Fictionnary».
Лимузин останавливается перед «Зигфилд театром», сверкающим тысячей огней. Сегодня предпремьерный показ «Ночных звонков», сентиментальной комедии на фоне гангстерской войны. Представление начинается сразу по выходе из машины — сотни зевак толпятся у входа, чтобы полюбоваться вереницей кинозвезд.
Парковщик открывает дверцу с моей стороны. Остается только набраться храбрости, поставить ногу на красную ковровую дорожку и под градом фотовспышек ответить на вопросы трех телеканалов. Ну уж нет.
— Какого черта ты там копаешься? Вылезай, парень!
— Боюсь. Жером…
Он выпихивает меня. Десять шагов, отделяющих меня от холла, — самые великие шаги за всю мою прошлую и будущую жизнь. По сравнению с этим все, что меня еще ждет, будет лишь упадком. Вижу, как типы, более известные, чем американский президент, жмут Жерому руку. Актрисы, от которых млеет весь мир, бросаются ему на шею. За одну минуту я покрываюсь толстым слоем звездной пыли и сам начинаю светиться. Все прямо как в кино. Это и есть кино.
— Слышь, Жером, видишь ту даму в длинном платье, вон там? Когда я был мальчишкой, у меня в комнате висел плакат с ее портретом.
— Пойдем, я тебя представлю. Она прелесть.
Я весь сеанс просидел рядом с ней. Когда люстры зажглись, она меня спросила, что я думаю об увиденной истории. Не вдаваясь в подробности, я ответил, что такие фильмы могут снимать только в этой части света. После небольшого приватного коктейля, во время которого и я, и Жером вконец упились, нас занесло в Вилидж Уангард, туда, где родился джаз и где он умрет, быть может. Я был слишком пьян, чтобы отказаться от стаканчика, предложенного барменом. Жером рассеянно слушал нестареющий бибоп.
— Те, кто говорит, что американцы делают фильмы для двенадцатилетних, в то время как старушка-Европа старается возвысить души, — полные мудаки.
У меня кружится голова. Жером ничего не замечает и знай гнет свое.
— Такие рассуждения успокаивают только глупцов. Когда американцы хотят, они хоть из всей планеты слезу могут выжать!
По яростным кивкам, которыми он сопровождает каждую фразу, понимаю, что он пьян не меньше моего.
— А если я тебе скажу, что меня скоро пригласят в Белый дом?
Мне любой ценой надо протрезветь на несколько минут, прежде чем я рухну в первую подвернувшуюся постель. Время поджимает, и завтра, быть может, об этом будет уже поздно говорить. Я ведь ради этого и приехал. Только ради этого.
