-- Раб, соглашайся со мной!
-- Да, господин мой, да!
-- Что же тогда благо?
-- Шею мою, шею твою сломать, в реку бросить - вот и благо! Кто столь высок, чтоб достигнуть неба, кто столь широк, чтоб заполнить всю землю?
-- Хорошо, раб, я тебя убью и пошлю пред собою!
-- Сделай так, господин, но ты без меня и трёх дней не протянешь!
Диалог о благе.
Чем дальше на запад, тем необычней становилась природа. Степь постепенно отступала под натиском хвойных деревьев, земля теряла рыхлость, превращаясь в подобие мягкого валика, сплошь усыпанного кусочками древесной коры, шишками и иголками. Идти по этому настилу было приятно, но странновато. Путникам всё время казалось, будто они проваливаются вниз, прямо в леденящие объятия богини смерти. Ощущение это усугублялось обилием болот, повсюду встречавшихся в лесу. Чавканье трясины представлялось им шевелением водных духов, голос кукушки отсчитывал последние годы. Даже Энкиду стало не по себе в этой странной чаще. Он всё время тревожно озирался и в задумчивости похлопывал себя по левому боку, проверяя, на потерял ли топор. Это успокаивало его. Он чувствовал себя столь же чуждым этому лесу, как и Гильгамеш, никогда в жизни не забиравшийся в такие непроходимые дебри. Энкиду неотрывно прислушивался к окружающим звукам, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, но тщетно. Лес не принимал его. Он смеялся над ним, сбивал с толку своими тайнами. Можжевельник норовил уколоть его острыми иглами, сосны царапали ноги сучками, гибкие ветви молодых клёнов больно хлестали по лицу. Вдобавок ко всем напастям на путешественников набросились тучи голодной мошкары. Окровавленные и опухшие, они упорно продвигались вперёд, не желая уступать стихии.
Первым не выдержал провожатый. Споткнувшись однажды о корень дуба, он горько застонал и отказался идти дальше. Гильгамеш как следует встряхнул его, приводя в чувство, но тот лишь заплакал.
-- Отпустите меня, умоляю вас, - всхлипывал он. - Продолжать этот путь выше моих сил. Пусть даже я не получу ножа, дальше я не пойду. Этот лес сожрёт меня.
-- Почему же ты говорил, что не раз бывал здесь? - ответил Гильгамеш с негодованием. - Как же ты добирался до страны фенехитов, если не можешь даже преодолеть этого леса?
-- Видит Даган, я не обманывал вас. Так было. Но сейчас что-то изменилось. Духи этой земли разгневались на нас. Они не хотят пропускать нас к горам.
-- Слизняк, - презрительно бросил вождь, глядя на него. - Дохлая курица. Если ты сейчас же не встанешь, то клянусь первозданной бездной, я перережу тебе глотку.
-- Оставь его, - неожиданно сказал Энкиду. - Видишь, он обессилел. Мы доберёмся до цели и без него. Птицы и звери помогут нам.
Понимая, что теперь этот человек превратится в обузу для них, вождь отдал ему обещанный нож, и дальше они продолжили путь вдвоём. Деревья всё теснее смыкались вокруг, мхи зловещее переливались в полумраке, нестерпимая испарина обжигала грудь. Путешественников неотступно преследовала жажда. Несмотря на влажность, питьевой воды в лесу не было. Единственным источником влаги служили болота, но к ним напарники предпочитали не приближаться. Одуряющий, сводящий с ума зной и огромные скопища гнуса превращали путь в беспрерывную пытку. Лишь ночью наступало некоторое облегчение, но взамен дневных тягот приходили ночные. Пробуждались совы, отправлялись на охоту леопарды, трясина оглашалась душераздирающими стонами - всё это вселяло ужас в изнурённых странников, заставляя их целую ночь не смыкать очей. Вдобавок лес оказался кишащим светляками, так что по ночам усталым путникам приходилось созерцать тысячи скачущих огоньков, до боли напоминающих глаза тёмных духов. Лес словно глумился над ними, пугая несуществующими призраками. Когда они наконец добрели до подножия гор, то походили скорее на двух оборванных нищих, чем на доблестных воинов.
