Милославский сильно вздрагивал, хрипел и клекотал, таращился на рядового Плюща, но глаза его уже стекленели, обессмысливались, приобретая мертвый блеск.
Костя, поморщившись слегка, пнул убитого им нелюдя. Сдох.
И лишь теперь он расслышал рев, несшийся с трибун.
Обведя их равнодушным взглядом, Эваранди вновь посмотрел на первого в его жизни убитого человека. Счастье еще, что это нелюдь…
В душе Кости будто что заместилось.
Вся его боль, весь страх, все годы жизни на таблетках – отступили, размылись, обратились в невещественные, хотя и тошные, воспоминания,
А он стал самим собой.
Утро выдалось теплым и ясным.
Похоже, во фьордах стояло лето, но особой духоты в здешних местах не знали – студеные ледовитые моря колыхались буквально в шаге к северу.
В доме у Сиггейра вставали рано, да и сам хозяин не барствовал, поднимался со всеми.
Едва развиднелось, а уже все при деле, все копошатся, суету наводят.
Женщины масло пахтали, из простокваши почему-то, и солили его просто зверски – такое масло долго хранилось. Шерсть расчесывали и очищали от жира, а после пряли. Мужчины отправлялись на покос или по дрова – зима тут долгая.
Четверо работничков грузили в повозку пустую тару – кувшины да горшки, мешки для готовых сыров. Возница вместе с парой трэлей отправлялся на сетер за готовой продукцией.
Щепотнева бонд послал туда же, как тут местные ругаются: «На север и в горы!» Семен послушно проследовал со всеми до самого леса, а после отстал, якобы по нужде.
«Нет уж, хватит с меня сельхозработ, – решил Шимон. – Крыша есть, пора и в тылу врага пошарить!»
К берегу фьорда он вышел не в самом удобном месте – у скал, между которыми упрямо прорастала кривая сосна, ветром гнутая, морозами битая.
Продираясь сквозь березняк, переступая с камня на камень, Семен выбрался-таки на травянистый пляж.
Отсюда открывался роскошный вид на залив.
В глади не колеблемых ветром вод отражались склоны гор, лишь водопад, рушившийся с вершины замшелого утеса, покрывал ее рябью.
На том берегу стояли корабельные сараи-наусты; вверх, словно соперничая с падающей водой, поднимался столб белого дыма, клубясь так же, как водяная пыль.
Далекие удары молота по наковальне разносились над фьордом звонко и чисто.
Берег, на котором стоял Щепотнев, изгибался этаким лукоморьем, выставляя на обозрение поселок – четыре или пять длинных домов с пристройками, амбары, коровники, рыбацкие сараи, ветхие заборы и гигантские поленницы.
У бревенчатого причала покачивался настоящий корабль викингов – драккар. Или дрэки.
Правда, не во всей своей красе – и парус спущен, и щиты по бортам не навешаны, и голова страшилища снята с носа корабля, дабы не пугать зря местных духов. Но все равно красивое суденышко.
А как изящны его хищные обводы! Классика.
На пристани только пацанчик сидел лет пяти, рыбу удил да ногами болтал.
В селении мало кого видно было, но обычные деревенские звуки доносились: стук топора, треск разрубаемых поленьев (или они тут не пилят бревна на чурки с последующей колкой?) – оклики в смысле: «Эй, ты! Подь сюды…», мычание, кудахтанье, визг поросячий…
Высокий девичий голос выводил долгую, печальную песнь. «Сольвейг», – подумалось Семену, хотя он ни Ибсена не читывал, ни Грига не слыхивал.
Решив первым делом найти Ваньку, Шимон зашагал к поселку. Крайним зданием был науст, корабельный сарай, в котором конопатили еще один драккар – здоровенный, девственно-белый, не окрашенный еще, словно раздетый догола.
Щепотнев подсмотрел за корабелами в щелку – те хватали гибкие доски в два пальца толщиной и обшивали ими ребра шпангоутов.
В сторонке стояли горшки со смолой, лежали пухлые кипы коровьей шерсти. Судостроители аккуратно укладывали просмоленные волокна между досками и стягивали обшивку железными клепками.
Оглянувшись кругом, Семен отправился дальше, ощущая себя как тогда, в Афгане.
Случалось вот так же подкрадываться на пыльных улочках чужого аула, прячась за глиняными дувалами, и в любой момент могла прилететь граната или загоготать пулемет.
Обойдя покои, на травянистой крыше которых прыгал ягненок, а человеческий детеныш с гиканьем гонял его, Щепотнев вышел в подобие двора, где седобородый дед в одних штанах рубил хворост.
Старый хэкал, сучья трещали, разламываясь, топлива прибавлялось. Дед разогнулся, опуская топор и отирая пот со лба. Семен тут же юркнул в тень.
Две молодки в длинных сарафанах прошли мимо, покачивая тяжелыми деревянными ведрами, но не заметили чужака.
Зигзагом, чуть ли не короткими перебежками, Щепотнев приблизился к самым большим покоям. Это было и самое опасное место во всем поселке – здесь располагался ярл со своей дружиною.
Воинов вокруг ярлова «дворца» хватало.
