Двор монастыря был полон народу. По периметру в жаровнях жгли смоляные тряпки, чтобы прогнать чуму. В густом едком дыме двигались темные фигуры – это были монахи, которые раздавали людям хлеб, лечили раненых. Герберт пробирался меж сидящими и лежащими крестьянами, больными, изможденными, запуганными. Теперь, когда жизни его ничего не угрожало, Герберт вдруг обнаружил в себе сострадание к этим беднягам. Он ловил на себе взгляды голодных глаз, замечал женщин, прижимающих к груди младенцев, похожих на маленькие скелеты, стариков, безучастно лежавших прямо в жидкой грязи и навозе, ибо здесь же, рядом с людьми, сбился крупный и мелкий скот – весь, что удалось спасти. Стоны людей, плач детей, мычание, блеяние, кудахтанье, звон капель смешивались с дымом жаровен и стлались по двору, вызывая в памяти худшие видения ада.
К Герберту подошел коротенький монах, глянул печальными глазами.
- Хлеба больше нет, - сказал он и вздохнул.
- Брат мой, - Герберт сбросил с головы рваный капюшон, показал тонзуру. – Я из монастыря святого Макария на Лофарде. Я пришел к святому Адмонту.
- Ты шел с севера? – удивился монах. – Что там творится?
- Апокалипсис, - отвечал Герберт.
Коротышка взял Герберта за рукав, повел за рукав, повел в странноприимные покои. Все помещения здесь были полны больных, обмороженных, умирающих: в воздухе висел такой тяжелый смрад, что Герберт едва не бросился вон. По узкой лестнице монах провел бывшего библиотекаря в обширную трапезную, уставленную длинными столами из мореного дуба. Отсюда через узкий коридор Герберт попал в парлаториум.
Аббат Адмонт исповедовал одного из братьев. Завидев Герберта, он сощурил подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть странную фигуру, появившуюся перед ним. Но Герберт не дал ему времени узнать себя – пав на колени у ног Адмонта, он схватил край сутаны аббата и горько зарыдал.
- Сын мой, - Адмонт силился поднять Герберта, но у него не доставало сил. На помощь ему пришел коротенький монах, и только вдвоем они усадили натерпевшегося собрата на лавку. – Сын мой, кто ты?
- Вы не узнаете меня, святой отец? Я – Герберт. Я переписывал для вас житие евангелиста Луки.
Адмонта пробрал мороз по коже. Трудно было узнать в этом покрытом грязью и струпьями, ослабевшем от голода бродяге некогда веселого и дородного библиотекаря из Лофардского монастыря.
- Брат Герберт, что сталось с тобой? – воскликнул Адмонт.
- Я видел обличие ада, святой отец, - Герберт вновь заплакал, размазывая грязь и слезы по лицу. – Весь Готеланд в руках отродья тьмы. Гриднэль захвачен, Алеаварис осажден, весь север разорен дотла. Я слышал, что Шоркиан вот-вот падет, потому что там сейчас эти дьяволы, воители из Ансгрима. Воистину, это всадники Апокалипсиса: там, где они появляются, даже камни стонут от ужаса.
- Что сталось с монастырем?
- Сожжен. Отец Октавий и остальные братья были казнены наемниками. Я успел спрятаться в навозной куче, и палачи меня не нашли.
- Верно сказано в Писании: «Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» -Адмонт перекрестился. – Ты многое пережил, сын мой… Альфред, принесите поесть.
- Хлеба нет, святой отец, мы все раздали беженцам.
- Принесите что-нибудь.… Так ты шел через весь Готеланд?
- Да, святой отец, - отвечал Герберт, - и теперь верю, что только великое чудо, неслыханная милость Господня довела меня до благословенных стен Луэндалля. То, что я видел, невозможно описать, нет таких слов. Только святой Иоанн мог бы передать происходящее.
- Мы сидим здесь взаперти, но кое-что доходит и до нас, - Адмонт положил руку на плечо Герберта. – Знаю я, что тебе пришлось пережить, сын мой. Ты видел, сколько людей собралось в монастыре – они бежали от зла, которое теперь повсюду…
- Что же это, святой отец? – всхлипывал Герберт. – За какие грехи Господь так наказал нас? Ведь они не щадят ни старого, ни малого, убивают всех, кто попадется им на глаза, целые поветы превращают в прах и пепел. Все силы геенны собрались на нашей земле. Я видел саксов, франков, лангобардов, фризов, безобразных карликов с Севера в звериных шкурах, которые едят человеческое мясо и воют на луну, как звери: я видел пиктов с татуированными лицами, белгов и гельветов; перед взором моим прошли все выродки и живорезы, каких только могла породить адская утроба. Но хуже всех они, рыцари Ансгрима. О них говорят такое, что волосы встают дыбом.
