- Душно здесь, - сказал княжич воеводе Купше, сидевшему подле него за угощением. – Выйду на холод. Пируйте без меня.
Ночь была морозная, в небе было тесно от звезд. Горазд с наслаждением вдохнул обжигающий воздух, поплотнее запахнул полы беличьей шубы. Куява стоял перед шатром в круге света от костров, слегка пошатывался.
- Княже?
- Увидел тебя из шатра, - сказал Горазд. – Вытолкали тебя, не дали проспаться спокойно.
- Не пьян я, княже. А эти… пусть Лада подарит им добрые ласки!
- Поговорить с тобой хочу, Куява. Давно собираюсь, да случая не выберу.
- Поговорить? – Дружинник был пьян сильнее, чем вначале показалось княжичу. Что ж, оно и к лучшему.
- Изменился ты. Наблюдаю за тобой и вижу, что будто ноета какая тебя томит. Раньше ты был сам-огонь, а теперь будто подменили тебя.
- Пустое, княже. Война начнется, так и удаль вернется.
- Война уже началась. Завтра в поход идем, - Горазд пристально глянул на молодого гридня. – Добыча большая может быть, домой вернемся не только со славой.
Куява только махнул рукой. Горазд понял, о чем думает юноша.
- Такому воину как ты в самый раз будет жениться, - продолжал.
- Моя люба меня не замечает, - простонал Куява.
- Ой ли! Такого, и не заметить?
- Ты княже, не томи меня. Знаешь ведь, о ком я девнесь думаю, из-за какой девушки спать по ночам не могу. За другого она просватана мне на погибель.
- Так Рогволод решил. Так Боживой решил. А я могу и по- другому рассудить, - загадочно сказал Горазд.
- Ты? – Куява упал в снег на колени перед княжичем. – Неужто надежду мне подарить хочешь?
- Встань,паробче, нечего передо мной на коленях стоять… Я Эймунду ничем не обязан, а своих гридней ценю пуще варягов заезжих.
- Княже, пресветлый! Вели, что душе твоей угодно, на все пойду ради тебя!
И второй раз Горазд пристально посмотрел в лицо дружиннику. Прост парень, чист, как роса утром, нет в нем никакого подвоха. Приручишь такого, станет душой твоей заклятой, предан будет до смерти. И еще увидел Горазд в глазах Куявы такую боль и такую надежду, что решился.
- Клянись, что не предашь меня, - приказал он.
- На мече клянусь! Перуном, погибелью своей!
- Тогда я отныне беру тебя под свою руку. Самым близким гриднем мне будешь, наперсником моим. Теперь у нас общие враги.
- У меня один враг. Его крови жажду.
- Рорк?
Куява заскрипел зубами так, будто рот его наполнился песком.
- Так убей его, - спокойно сказал Горазд.
- Вызвать его на суйм?
- Не годится. А если он убьет тебя? Мне твоя смерть не нужна. Не хочу, чтобы моя названная сестра стала женой варяжина.
- Понимаю… - Куява вздохнул. – Когда?
- Когда придем на место.
- Как бы проклятый не почуял чего.
- Влаешься, Куява? – усмехнулся Горазд. – Можешь передумать, судить я тебя не буду.
- Согласен я! – поспешно воскликнул дружинник. – Только чаю, трудно будет застичь его врасплох.
- Это не моя печаль. Думай сам. Но помни: принесешь его голову, получишь сестру в жены.
Горазд передал взгляд на пылающие костры норманнского стана. Там били в бубны, там горлопанили пьяные варяги и заходились смехом продажные женщины. Первуд и Ведмежич сейчас там, пируют в шатре у Браги, а он, Горазд, не пошел, сослался на лихорадку. А там ли этот проклятый, Рорк? Тоже веселится вместе со всеми, пьет мед и тискает девок?
- Так мыдоговорились, Куява? – спросил Горазд.
- Да, княже.
- Помни, ты поклялся.
- Помню, княже.
- Прикончи выродка, и моя сестра будет твоей. Если он умрет, никто не опечалится. Ни варяги, ни анты. Он чужой и для нас, и для них. За волчью кровь дикой виры не потребуют. И запомни, Куява, братьям моим ни слова. Никому ни слова. Никому…
II.
Последний подъем давался особенно тяжело. Снег был слежавшийся, глубокий, фута полтора-два в глубину, и пробираться по нему было непростой задачей даже для здорового человека. А у Герберта сил совсем не осталось. Один он не смог бы даже добраться к Винвальдским холмам. Сюда его привел Руп.
Руп оказался на редкость сообразительным псом. Всю дорогу от Фюслина до Винвальда Руп вел себя как самый заботливый и преданный друг. И если Герберт вымок и обессилел, то совсем не по вине пса. Слишком глубок был снег на пути, слишком долгим оказался переход, и слишком мало сил осталось у Герберта. Он и сам понимал, что не протянет долго и мечтал только об одном – умереть в Луэндалле, исповедовавшись отцу Адмонту.
