Донесения, которые читал Михаил, тоже не содержали в себе ничего хорошего. Казалось, весь христианский мир вот-вот рухнет. На востоке хозяйничали арабы, на западе потомки Карла Великого жадно дрались за наследство великого прадеда. Снова мор и голод обрушились на многострадальный род людской, и снова повсеместно ждут каких-то страшных потрясений. Но пока самое страшное, что есть в этом мире, – это изматывающая жара, от которой не спасают ни тень деревьев, ни вода бассейна, ни ледяные шербеты.
Паракимомен Михаил с наслаждением подумал о бане, которая ждет его дома. В его гипокаустерии топили только кедровыми дровами, от них и жар, и аромат. А еще он подумал о своих мальчиках, ливийцах Антиное и Варфоломее. Только в их объятиях можно забыть обо всем, включая одуряющую константинопольскую жару, вонь городских улиц и глупые приказы василевса…
Слуга вошел неслышно, доложил о прибытии вестника. Вестник вошел решительным шагом: выглядел он довольно бодро, несмотря на мокрое от пота лицо и пропыленную одежду.
Михаил поднес к лицу надушенный платок – от вестника разило конским потом за версту.
– Приветствую тебя, деспот![102] – Вестник поднял руку. – Пусть пребудет с тобой милость василевса.
– Давно ожидаю тебя, Роман. С чем прибыл?
– Твои опасения подтвердились, деспот. А еще я привез донесение от протосинкелла[103] Агафона Комита.
Паракимомен кивнул. Он уже привык к тому, что осторожный и хитрый Агафон пишет одно, а через доверенных лиц сообщает другое. Катепан[104] Роман Эллиник был таким доверенным лицом, поэтому ему можно верить. Хотя сам паракимомен Михаил давно сделал своим девизом слова: «Никому нельзя верить, даже самому себе»…
Слуга внес в атриум[105] поднос с виноградом, сливками, фруктами, сахарным печеньем и кувшин с вином. Паракимомен показал глазами на гостя. Слуга понял, вышел, через минуту вернулся с тазиком с розовой водой и полотенцем.
– Давно я не был в столице, – сказал Роман, смыв руки. – Как здоровье божественного василевса?
– Божественный здоров и чувствует себя неплохо. Он проводит время больше со своими конями, чем с советниками, и я его понимаю. Посади божественный в синклит[106] ослов, они принесли бы больше пользы. Если бы не мудрость василевса, империя давно бы развалилась, как рассеченная ножом дыня.
Паракимомен говорил нарочно громко: уж кому-кому, а ему доподлинно известно, что стены Августеума хорошо приспособлены для прослушивания. Визит катепана Романа к начальнику разведки не мог остаться незамеченным, значит, завтра доброхоты перескажут содержание их беседы императору. Роман, хитрая бестия, вырос при дворе и тонкости придворного обхождения знает до мелочей, и в уме ему не откажешь. Начать разговор с вопроса о здоровье императора – хороший тон при ромейском дворе.
– Ты выглядишь усталым и, – тут паракимомен снова понюхал надушенный платок, – наверное, загнал не одну лошадь. Долго добирался?
– Веришь ли, я прямо из порта. Я плыл из Катании на фелуке, груженной лошадьми. Это было самое ароматное путешествие в моей жизни, клянусь святым Георгием! Надо было плыть на пентере,[107] как советовал мне Агафон. Но я спешил. Плавание прошло быстрее, но я весь провонял конским потом и навозом.
– Итак?
– Все так, как ты и опасался. Юг острова разорен. Норманны не в первый раз вторгаются на Сицилию, но этот набег… Я никогда не видел Агафона таким испуганным.
– Почему? Или он беспокоится, что божественный спросил с него за плохую оборону острова от разбойников?
– Выслушай меня, деспот, а потом суди, что и как. Я выполнил твое поручение в полной мере. Я был в Сиракузе у протосинкелла, потом отправился в Агридженто, Рагузу и Ликату, чтобы своими глазами оценить причиненный ущерб. Там же я беседовал со свидетелями. Все они в ужасе от того, что случилось.
– Надеюсь, ты не сказал им, зачем приехал.
– Что ты, деспот! Я выпросил у наместника отряд конницы и вполне сошел за пентекортарха.[108] Жители целовали мне руки. Они напуганы и больше всего боятся возвращения норманнов.
– Ты говорил о донесении, – паракимомен протянул собеседнику пухлую ладонь с выхоленными ногтями.
– Вот оно, – Роман вынул из-за пазухи зашитый в шелковый мешочек пергамент, подал Михаилу. – Здесь дан полный отчет действий сицилийского гарнизона и…
– И Агафон, конечно же, пишет о полной победе? – с иронией спросил паракимомен.
– Истинно так. Он действительно выбил норманнов с острова. Послал против них своего заместителя с мерией[109] пехоты и пятью тагмами[110] тяжелой конницы. Но дело было сделано. Норманны успели разорить юг острова. Лишь одну кучку негодяев удалось выследить и разбить. Агафон приказал пленных не брать.
– Сколько же уничтожено норманнов?
– Шестьдесят три.
– А наши потери?
– Говорить, как есть? – Роман потер нос. – Четыреста двадцать стратиотов и сто шестьдесят семь всадников, пять сотников и один иларх.
– Святой архистратиг Михаил! – охнул начальник разведки. – Это не победа, это поражение.
– Понятное дело. Потому-то Агафон и не пишет о потерях. Он лишь сообщает о победе.
– Он поступил разумно.
