— Все юнцы делали ставки и пили, просто удивительно, как никто из них не свалился и не убился. Мисс Эллен — та была добрая христианка. Да только вот порой выходит, что если кто очень хороший, другим от этого погано на душе делается. А у массы Джеральда был и норов! — Сэм лишь покачал головой. — Масса Джеральд был словно летний ливень: вымочит до нитки — и уже пролетел. Вымочит — и нет его.
Пока Уилл раскуривал трубочку, Сэм рассказывал о том, что делается среди его соплеменников, в негритянском квартале. Ему не нравился преподобный Максвелл, молодой проповедник Первой африканской баптистской церкви.
— Этот мальчишка не знает своего места, — говорил Сэм. — Он родился на Севере. Его ни разу не покупали и не продавали.
После обеда они снова пахали до сумерек, после чего возвращались в конюшню, где растирали и кормили лошадей. Уилл больше не заходил в загон, где убили его кобыл.
Однажды в воскресенье, возвращаясь из церкви, Розмари и Бо Уилкс заехали в Двенадцать Дубов. Стоял свежий февральский денек, кончики ветвей набухли и розовели готовой проклюнуться новой жизнью.
Дед Эшли, Роберт Уилкс из Виргинии, разбил плантацию в совершенно диком месте. Его негры валили лес и корчевали или выжигали упрямо державшиеся за землю пни под будущие хлопковые поля плантации Двенадцать Дубов. Она крепла и богатела, постепенно пристраивались здания служб, помещения для домашних слуг, и наконец отстроили большой господский дом. Сады Двенадцати Дубов были разбиты Робертом уже в преклонном возрасте и отражали его вечное стремление облагородить дикую природу.
Огромные магнолии росли по углам. Кизил, багряник, кустарниковая черника, лесная яблоня служили фоном цветущим вечнозеленым растениям. Кусты спиреи затеняли дорожки, а разбитый в английском духе розарий, благоухающий бурбонскими розами, окаймляли самшитовые живые изгороди. Изогнутый китайский мостик был переброшен через ручей, по берегам которого цвели камелии, а железная ограда, заплетенная абелией, подводила к небольшому парку с плещущимся фонтаном.
Так было до прихода Шермана.
Парадный въезд почернел там, где Эшли жег вырубленный подрост. Огромная куча, выше лошади Розмари, ждала своей очереди. Они с Бо спешились, и Бо побежал по недавно прорубленной дорожке на звук мужского пения.
На полянке над безводным фонтаном возвышался вставший на дыбы бронзовый конь. Эшли вонзал саблю в землю возле фонтана; не ведая о появлении гостей, он пел: «Масса — он сбег, ха-ха». И затем, вонзив саблю в другое место: «А темнокожие здесь, хо-хо». Эшли опустился на четвереньки и покачал саблю: «Должно быть, Рай на земле недалек!»
— Папочка, — воскликнул Бо, — это же дедушкина сабля!
Эшли поднял глаза и улыбнулся.
— Привет, Бо. Не слыхал, как вы подъехали. Миссис Раванель, добро пожаловать в Двенадцать Дубов. — Вытерев измазанные красной глиной руки о штаны, он поднялся и сказал, указывая на саблю: — Ищу клапанную коробку. Никогда не думал, что придется стать водопроводчиком.
Заметив, что Розмари разглядывает статую вздыбившегося коня, Эшли пояснил:
— Приобрел в Италии много лет назад. Меня убеждали, что она этрусская. — Он скептически скривил бровь.
Бо вытащил саблю из земли и вытер ее пучком сухой травы.
— Бо, сабля замечательно подходит рубить хворост на растопку и искать подземные клапаны.
— Следует перековать мечи ваши на орала?[171] — спросила Розмари.
— Что-то вроде. Можешь попробовать, Бо, вот на тех кустах ежевики. Не прижимай рукоять к запястью. Хорошо.
Отец поправил саблю в руке сына и показал, как лучше встать.
Бо срезал побег ежевики на уровне человеческого сердца.
— Прекрасно. Мой учитель фехтования одобрил бы. Миссис Раванель, как хорошо, что вы привезли ко мне сына. Не пройдете ли в дом? Бо, дай я понесу саблю.
Из трубы хижины струился дымок.
— Моисей — лучший христианин, чем я. Моисей не станет работать в День Господень, нет, сэр. — Эшли ловко, словно юноша, взбежал на крыльцо. — Зайдете, миссис Раванель? Могу предложить вам чай.
— Если станете звать меня Розмари.
— Розмари так Розмари.
Хижина Эшли была сложена из бревен, всего одна комната с каменным очагом. Стекла окон блестели, кровать была аккуратно застелена. На столе — книги по садоводству. В кувшине на сухой раковине для умывания стояли камыши.
— Typha domingensis, — сказал Эшли. — У нас там, в камышах, гнездятся красноплечие черные трупиалы[172].
Бо поворошил огонь, взял корзину и отправился за дровами.
— Славный мальчуган, — сказала Розмари.
— К счастью, пошел в мать. — Эшли повесил чайник на кронштейн и повернул его к огню. — Быстро закипит. — И, не меняя тона, добавил: — У Мелани в столе я нашел кое-какие письма. Не знал, что у жены была постоянная корреспондентка. Я верну их вам, если желаете.
— Думаю, тогда… письма Мелани помогли мне не сойти с ума. Мой муж Эндрю… Это было… так дико. — Розмари обхватила себя руками. — Ужасные воспоминания. Нет, не надо мне их возвращать; прошу вас, сожгите эти письма.
Эшли глядел на огонь.
