Капуста, репа и лук. Кругом лишь капуста, репа и лук! И где взять хоть маленький кусочек мяса? Они только вернулись с охоты! В самом деле, не успели же они съесть всю дичь?
Идти в большую кладовку не хотелось… Там теперь точно кто-то сторожит и погонит Ольгира спать. Никто не будет ему готовить еду посреди ночи.
Тогда он вспомнил про старую кухарку, что варила ему и матери жидкие похлёбки, когда он болел. Женщина спала в большом зале, значит, надобно вернуться туда и разбудить её.
Ольгир тихонько опустил крышку, закрывая подвал, и вышел во двор, прикрыв за собой дверь. Снаружи по-прежнему стояла тишина. Ветер принёс откуда-то тонкое пёрышко с красной капелькой крови на нём.
Ольгир замер, что-то учуяв. Он медленно поднял взгляд на небо.
Наверное, где-то на северных землях уже выла пурга, а тут только шли хирдом облака, грозно и бесшумно. Бесшумно? Нет. Что-то пряталось в них, шевелилось и бурлило, как тревога в глубине души.
И был во главе этого хирда воевода с круглым сияющим щитом. И конь его, могучий, как чёрное ночное небо, был усеян яблоками звёзд. В гриве его запуталась звёздная пороша. Воевода трубил в рог, пробуждая в хирде облаков ненависть к низкой земле, и внутри Ольгира всё сжалось сначала, а потом разлетелось и распустилось трепетно, но яростно от этого боевого клича.
Он ненароком коснулся пальцами ледяного оберега на шее. Но тут небесные кони испуганно заржали, встали на дыбы, и дымные гривы их затмили воеводу, ржание ветра перебило зов рога. Сверкнули копыта, и упал на землю снег, искрами сыплющийся с подков.
Ольгир ринулся к дому, открыл дверь, уж не остерегаясь стражника. Сглотнул, испугавшись наваждения. Но что-то в голове его разжигало азарт, словно от предчувствия близкой погони. Но кто за кем гонится? Круглый щит луны за Ольгиром или Ольгир за луной? Кажется, отец учил его нужной молитве, но в горле пересохло, язык прирос к нёбу.
Молиться?
Если только самому себе.
Он вернулся в свои покои, запер дверь, опустился на постель и стал с мучительным ожиданием смотреть на свод крыши. Низка крыша на втором ярусе. А небо высоко. И в небе этом сейчас бьются друг с другом облака, и доспехи их сминаются под тяжестью ударов, а лица уродует ветер. Смута настала. Брат пошёл на брата. И только воевода с белым щитом стоял, круглобокий, и смотрел сурово и холодно на трусов, что принялись сминать друг друга конями, что сами падали под копыта собственных коней и разрывались на части от их вещего испуганного ржания. А снег, как обрывки той страшной битвы, в молчаливом и спокойном беззвучии опускался на землю и закрывал её слепые глаза, обращённые к небу.
Ольгир закашлялся. Привычно и терпимо. Потянулся за кувшином с водой, но, не донеся до губ, уронил. Черепки разлетелись во все стороны, и вода залила деревянный пол. Ольгир пошатнулся, согнулся и, чтобы не упасть, ухватился за высокую кровать. Кашель, нарастая, разрывал горло, заставлял всё тело дрожать и бояться. Ольгир не боялся смерти. Никогда не боялся, заранее зная, что долго не проживёт со своей болезнью, но всякий раз, когда он чувствовал, что задыхается, Смерть являлась в новой маске, более страшной, чем её настоящее лицо с жуткими глазами, неотрывно следящими за Ольгиром.
Не хватало воздуха. Ольгир впился в шею острыми ногтями, пытаясь разорвать её, чтобы воздух попал в лёгкие. Он рвал и рвал, и явственно видел, как капли крови и кусочки кожи разлетаются, как ранее разлетелись черепки.
Вышел на расчищенное небесное поле белый воевода. Свет от щита его разлился туманно и неясно по долинам и лесам, и крошечный луч был захвачен заколоченным оконцем под самой крышей. Ольгир замер и как заворожённый уставился на тонкий прямоугольник света, упавший к его ногам. Свет был осязаем и туг, и его призрачность была обманчива, как бывает обманчив камень, поросший мхом: он кажется мягким, пока не коснёшься его и не почувствуешь кожей тысячелетнюю твёрдость гор.
Внутри него, заражённая этим светом, появилась надежда. Луч коснётся кожи, и прекратятся муки, замкнётся боль и уйдёт в глубину на время, а потом и навеки. Он исцелится. Да, исцелится! Ольгир скинул рубаху и, словно в озеро с ледяной водой, нырнул в лунный свет.
Его скрутило, согнуло. Казалось, что позвоночник переломился надвое и прорвал своими острыми краями кожу. Боль была, она не ушла. Но она была такой силы, что тело просто не могло принять и понять её. Оглушённый, Ольгир повалился на пол и стал кататься по нему, тихо скуля, как собака, будто пытался сбить огонь со своей кожи. Пламя только распалялось сильнее и плясало победоносно на осколках костей. Когда всё изнутри сгорело, оно принялось за кожу, и Ольгир, лишь бы скорей избавиться от боли, стал срывать её с себя кровавыми ошмётками, сгрызая с плеч. Она лопалась, и на её месте тут же отрастала новая, ещё красная, как у новорождённого младенца.
«Нужно только попытаться снова сделать вдох и понять, умер я или нет», – это была первая живая мысль, которая зародилась в голове Ольгира.
Нужно только…
Всё. Умер. Погиб.
Это уже кто-то другой. Это не он. Это не Ольгир.
