— Да, от возмущения, мистер Бернард. Клянусь жизнью, я побледнел и задрожал, так разозлила меня дерзость этого дылды! Слова застревали у меня в горле, столь велика была моя ярость!
— Тем не менее ты остался вежлив, — горячо поддержал Хуберта Джеймс. — Ты любезно сказал ему: «Милорд, чем могу быть вам поле…»
— Я сам отлично знаю, что я сказал ему, без твоих дурацких подсказок, — оборвал Хуберт своего бестактного приятеля. — Я говорил с ним любезным тоном, ибо прилично ли человеку в моем высоком положении вступать в перебранку с грубияном и самодуром? «Милорд, чем я могу быть вам полезен?» — попросил я. И тут с наглостью, от которой у меня перехватило дыхание, он заявляет: «Я хозяин этого имения» — и вручает мне свиток пергамента. А там черным по белому написано, что король дарует «Красивое Пастбище» сэру Саймону Бьювэллету, который становится отныне бароном, и теперь это имение будет называться его именем. Черт побери, одна мысль об этом душит меня.
Словно в подтверждение последних слов, Хуберт рванул на груди свой короткий камзол и испуганно выпучил округлившиеся глаза. Услужливый Джеймс поспешил снова наполнить до краев кружку Хуберта. Что до секретаря, то тот не обратил особого внимания на душевные муки мистера Хуберта. Мистер Бернард откинулся на спинку стула, и по лицу его блуждала улыбка. После нескольких глотков хереса мистер Хуберт возобновил свои горькие излияния.
— Не дав мне прийти в себя и полностью осознать смысл этого недостойного документа, он заговорил снова, требуя, чтобы я представил ему счета за время, прошедшее после июля. О, Пресвятая Матерь Божья! Я был так обескуражен, так оскорблен и взбешен, что не находил слов, чтобы выразить свое возмущение. Когда же я был готов высказать все, что думаю, он повернулся ко мне спиной и бросил через плечо: «И смотрите, чтобы к утру все было готово. Проверю лично». О, я весь кипел от гнева! Всю ночь я провел за работой, стараясь вспомнить всевозможные расходы и доходы и занося их в книгу. А утром иду в кабинет покойного лорда, где сидит этот выскочка — с вами, мистер секретарь, — когда еще не пробило десяти часов. От его расспросов моя бедная голова пошла кругом, а он все сверлил и сверлил меня своими бешеными глазками. Каково мне было сдерживать свою злость! Он просмотрел все счета за последний год и за предыдущий тоже, начиная с июля, и узнал до последнего фартинга, какие суммы накапливались ежегодно, сколько у нас голов скота в хозяйстве, сколько…
— Да, — перебил Хуберта Джеймс, — он также вызвал к себе начальника стражи Николаса, чтобы тот отчитался за своих людей. Любопытное было зрелище. Огромный Николас заикался от волнения, пытался что-то доказать и отрицал власть милорда.
— И все это время, — как бы рассуждая вслух с самим собой, произнес Бернард, — он сидел неподвижно, словно каменное изваяние, от которого его отличал разве что блеск в глазах. А когда этот буян Николас совсем уж расходился, он вмиг ожил. У меня до сих пор, по-моему, мурашки по спине бегают…
— Мне говорили, — сказал Джеймс, — что он почти не повышал голоса больше обычного, но так грозно и холодно взглянул на Николаса, что тот умолк и стоял, понурясь, пока милорд не отбрил его как следует. Хотел бы я быть там и своими глазами все увидеть, — с сожалением вздохнул Джеймс.
— Это еще не все, — вскричал мистер Хуберт. — Он имел наглость вызвать к себе еще и маршала Эдмунда, этого старого дурака. Что сказал он Эдмунду, мистер секретарь?
— Немного, — ответил Бернард. — Я думаю, ему не хотелось спорить впустую. Он был с Эдмундом довольно вежлив из уважения к его годам, порасспросил о том о сем, еще немного, и Эдмунд, кажется, начал бы лить слезы от страха и стыда за свою нерадивость. Милорд узнал от него все, что хотел узнать, и в конце беседы весьма одобрительно сказал: «Эдмунд Фентон, вам, вероятно, в ваши годы трудно выполнить возложенные на вас задачи, и этим пользуются плуты и мошенники, а вы или слишком устали, или не решаетесь пресечь их наглые действия. Было бы лучше всего, если бы вы теперь ушли в отставку, а я назначу вам пенсию». Это было сказано тоном, не допускающим возражений. Я думаю, милорд распознает плутов и пройдох с первого взгляда, но не желает иметь дело с теми, кто с делом не справляется.
— Что вы такое говорите, мистер секретарь? — протестующе воскликнул управляющий. — Услышать такое! Эдмунд Фентон — достойный человек и не из тех, кто сует нос в чужие дела. Теперь он уйдет, и одному Богу известно, что ждет эту бедную землю!
— Нет, не одному Богу, — спокойно возразил секретарь. — Милорду тоже.
Мистер Хуберт в ужасе всплеснул своими пухлыми ручонками.
— О, только не богохульство! — возопил он в порыве добродетели. — Сказать такое! Как можно? Уж лучше бы не дожить мне до этого дня, чем услышать подобное!
Джеймс Короткая Нога воспользовался удобным случаем наполнить свою кружку. Мистер Хуберт поймал на себе его сочувственный взгляд и глубоко вздохнул.
