Зеленая дверца открылась, вылезла лесенка, по ней спустились двое вольноотпущенных в нечистых белых халатах с двумя десятилитровыми термосами, хлебными брикетами и упаковкой одноразовой посуды, прессованной из рисовой муки. А сразу за ними – двое из конвойных войск с раскладной «танюшей» и лагерный палач Матюха со своим узким бидоном. Бригада притихла. Маленький коренастый Матюха спрыгнул с лестницы, подмигнул бригаде:
– Здорово, деловыя!
Он был русоволос, с крепкой шеей и плоским, мятым, безбровым, сильно веснушчатым лицом с едва различимыми щелочками глаз.
– Дождались, мать твою… – пробормотал Подкова и зло сплюнул сквозь желтые, пародонтозные зубы на мшистую землю.
– Приправа вам солененькая к обеду! – потянулся Матюха и кивнул конвойным. – Раскладывай, ребята.
Конвойные принялись раскладывать «танюшу».
Петров стянул с беловолосой головы кепку, перекрестился:
– Господи, укрепи и пронеси…
Сан Саныч с усталой усмешкой почесал морщинистый лоб:
– Мда… вот тебе, бабушка, и восемьдесят два процента.
Конвойные разложили зеленую металлоке-рамическую «танюшу», укрепили сочленения винтами, расстегнули ремни. Вольноотпущенные со своими термосами присели под навесом. Летчик, высунувшись из кабины, курил и смотрел.
Матюха вынул из пояса свое мобило, переключил на местный динамик. И серый круглый динамик, только что сигналивший «харчевание», заговорил голосом майора Семенова, начальника воспитательной части лагеря № 182, родного лагеря бригады, раскинувшегося сорока двумя бараками между двумя сопками – Гладкая и Прилежай, почти что в двухстах пятидесяти верстах отсюда:
– За невыполнение шестидневного плана по возведению восточного участка Великой Русской Стены бригада № 17 приговаривается к выборочной порке солеными розгами.
Стоявшая, замерев, бригада зашевелилась.
– Выборочная… – тихо выдохнул Петров. – Слава тебе, Господи, что не всех…
– Не бзди, достанется, – сплюнул Подкова.
– Восемьдесят два все-таки не семьдесят два, – глупо рассмеялся Санек.
Матюха кинул бригадиру Слонову коробок спичек, склонился к бидону, стал отвинчивать крышку:
– Давайте.
Бригадир достал спички, обломал три из десяти, протянул Матюхе. Тот отвернулся и тут же повернулся, профессионально быстро показал зажатые между пальцами десять спичечных головок.
Стали тянуть жребий. Обломанные спички достались Савоське, Салману и Петрову. Несчастливые восприняли свой жребий по-разному: Савоська почесал головкой спички старую, путинского времени татуировку на груди, усмехнулся, сунул спичку в зубы, прищурился на Матюху:
– Дома!
Салман вмиг помрачнел, угрюмо пробормотал что-то по-чеченски, отшвырнул спичку, сунул сильные руки в карман и беззвучно, но зло засвистел, давя мраморно-зеленый мох серым от цемента ботинком.
Петров, вытянув короткую спичку, охнул, оттопырив нижнюю губу, перекрестился и, зажав спичку в белокожем кулаке, прижал к груди, забормотал:
– Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани…
Матюха, убрав целые спички в коробок, вытянул из бидона березовую розгу толщиной в мужской мизинец, очищенную от веток и вымоченную в соляном растворе. Смахнув с нее влагу, он привычно и умело взмахнул розгой, рассекая жаркий воздух:
– Ложись первый.
Наказуемые переглянулись. По лагерной традиции никто никогда не торопился быть первым. Матюха знал это и не торопил, ожидая, опустив розгу и профессионально держа у ноги.
– Держись, братцы, – традиционно приободрил бригадир, беспокойно шевеля большими пальцами загорелых рук.
Матюха молчал. Он был опытный палач с шестилетним стажем и уже давно перестал повторять расхожие поговорки лагерных палачей, такие как «раньше ляжешь – раньше встанешь», «жопу беречь – голову потерять», «розга с жопой дружат, государству служат» или «розга здоровья вставит, фыншибин[10] поправит».
– Ну чо? – вздохнул Савоська, глянул на бормочущего Петрова, подмигнул Слонову. – Мне что ль запечатлеться, бригадир?
– Давай, Савося, не робей, – кивнул Слонов.
Савоська вперевалку подошел к «танюше», расстегнул штаны, приспустил синее исподнее, перекрестился и быстро лег. Конвойные тут же пристегнули его ноги и руки ремнями. Матюха завернул ему майку, приспустил исподние пониже, оголяя мускулистые ноги, распрямился и, почти не размахиваясь, звучно, сильно вытянул розгой по упругому, испещренному следами от старых порок заду Савоськи.
– Ёбти-раз! – ощерился Савоська, прижавшись щекой к блестящему на солнце зеленому подголовнику.
Матюха врезал еще.
– Ёбти-два! – сосчитал Савоська. Розга со свистом ударила в ягодицы.
– Ёбти-три!