– Давай, я! – с готовностью улыбнулся Савоська так легко, словно порки никакой и вовсе не было.
– Хорош тебе, и так тискаешь часто! – зло одернул его Подкова.
– Вчера же рассказывал? – удивился Санек.
– А тебе, чего, не смешно было? – ощерился Савоська.
– Про опричника и деву-то? Смешно.
– Ну и чего ж ты хавало разеваешь, шаби?[11]
– Савось, ты тискаешь в норме, но другие тоже хотят.
– Нехай Савося тиснет, нехай кто новый.
– Бочаров вон тиснуть должен. Этот развеселит!
– Ха-ха-ха!
– А лучше – Петруччо! А, Петруччо? Отцы наши, а?
– Отстаньте, Христа ради…
– Хорош базарить, время пошло, православные.
Сан Саныч обтер кепкой вспотевшее от быстрой еды лицо, надел ее на свою маленькую седую голову:
– Вот что, братва, давайте я быль притисну.
– Лады, Сан Саныч, – одобрил бригадир.
– Значит так, – начал Сан Саныч, уперевшись в стол смуглыми кулаками со следами цементного раствора вокруг ногтей. – Одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой год.
– Я тогда родился, – вдруг пробормотал хмурый Петров.
– Не перебивай. Значит, стукнуло мне тогда двадцать лет. Я, значит, армию отслужил, старшего сержанта получил, вернулся в Брянск, пошел на завод фрезеровщиком. И так стал хорошо хуярить, бля, так заебательски…
– Не матерись, – взял его Слонов за руку.
Сан Саныч покосился на камеру слежения и продолжил:
– Так стал я хорошо работать, вписался в тему яньлиди,[12] продвинулся за год, что меня комсоргом выбрали, а потом ко мне парторг подъехал: давай, Бузулуцкий, мы тебя в партию вступим, двинем по партийной линии. Ну, чего мне? Вступайте, говорю, меня в партию.
– Это в какую? – спросил Бочаров.
– В коммунистическую.
– А это что за партия?
– Неважно, ёптеть, чего перебиваешь?! – Подкова толкнул Бочарова.
– Вот, – Сан Саныч сцепил пальцы замком. – А парторг этот, Барыбин, он ко мне как-то проникся, ну как отец. У него-то сынок еще школьником утонул, и как-то он меня стал опекать, к себе зовет, чаем поит, разговоры душевные. В общем – попал я под крыло к начальству. И говорит, подготовься, Санек, хуе мое, партия – дело серьезное, почитай там Ленина, Маркса.
– Это писатели? – спросил Петров.
– Это главные, кто Красную Смуту затеяли, понял? – строго пояснил Слонов. – Хорош перебивать!
– Вот. Ну, я в библиотеку заводскую, тыр-пыр, взял Ленина, Маркса, припер к тетке домой, я тогда с теткой жил, она на этом же заводе, БРЯНМАШе, работала в ОТК. Родители-то мои развелись, мать с новым мужем на север уехала, а с отцом у меня хуе… то есть плохие отношения были. Да. И Барыбин это тоже знал. Вот. А у меня тогда той зимой чего-то простатит случился. Застудился как-то, хер знает. Я в армии еще муде застудил однажды, там зимой учения устроили, мы понтонный мост наводили, мороз, бля, двадцать градусов, все попростужались. В общем – ссать с трудом могу, побаливает низ как-то, рези, бля, слабость. Пошел ко врачу, он теткин знакомый, по блату принял, дал больничный на неделю. Ну, прописал мне там что-то пить, таблетки, а еще – через день ходить к нему на массаж простаты. Сначала говорил: была б у тебя жена, она бы тебе сама могла бы массировать простату, а нет жены – будешь приходить ко мне. Ну, все нормально, читаю я Ленина, Маркса, готовлюсь, смотрю дяньши,[13] а в три часа через весь Брянск прусь к этому доктору на массаж простаты. И он меня пальцем в жопу тычет. Раз, другой, третий. И надоело мне чего-то, дорога длинная, на двух автобусах ехать, ждать их, в общем, остопиз… ну, надоело. И я подумал: а сделаю я сам себе этот массаж простаты. Взял у тетки такой стальной молоток для отбивания мяса, у него ручка гладкая такая, стальная. Разделся я, значит.
– Тетка дома была? – осторожно спросил Санек.
– Нет, на работе. Разделся, значит, догола для удобства, смазал ручку у молотка маргарином, наклонился, вставил себе в жопу молоток. Чувствую – все нормально. Ручка гладкая, совсем как палец, ну разве что холодная. Я так вот наклонился, за молоток рукой взял и стал себе этой ручкой массировать простату. Приноровился быстро. И так нормально, хорошо так, массирую, массирую, и радуюсь, что не надо переться через весь город, и теперь сам все могу делать, и поправлюсь, ссать буду нормально, и врач не нужен, буду дома сидеть, дяньши смотреть. И на радостях, не вынимая из жопы молотка, дотянулся я до проигрывателя, включил Тото Кутуньо, «Феличита», врубил погромче и под музыку стал массировать себе простату. И вдруг – хуяк-пиздык…
Слонов сжал его руку.
– Да, простите, православные, вот, значит, – раз, и вижу – в коридоре тетка стоит. А рядом с ней – наш заводской парторг, Барыбин.
Слонов, Подкова, Савченко, Бочаров и Савоська засмеялись. Тимур, Салман, Санек и Петров не смеялись.
– Парторг, оказывается, тетку пораньше отпустил, чтобы меня проведать с ней вместе, она сказала, что Саша заболел. И стоят они в одежде, пялятся на меня. А я, голый, с молотком стальным в жопе под «Феличиту» стою и смотрю на них.
Санек и Салман засмеялись. Тимур непонимающе смотрел на Сан Саныча. Петров мрачно покусывал нижнюю губу.
– Короче, парторг повернулся – и за дверь!
Все, кроме Петрова, рассмеялись.