– Нормальная байда, – одобрил Слонов, полез в карман, достал что-то завернутое в чистый носовой платок.
Развернул платок. В платке лежала сахарная Спасская башня. Основание ее было обкусано, но верх с курантами и двуглавым орлом был еще цел. Полмесяца назад в лагере бригадир получил в посылке от жены из Твери две пары шерстяных носок, шарф, чеснок, сухари и сахарный Кремль с отломанной Боровицкой башней. Кремль этот на Рождество достался дочке Слонова. Боровицкую башню съели они с матерью, остальное решила послать отцу в далекую Восточную Сибирь. Шла посылка пять месяцев. Слонов, получив ее, сразу разломал Кремль, стены, внутренние соборы и постройки отдал нарядчикам, колокольню Ивана Великого – лагерному повару Томильцу. Кутафью, Никольскую и Оружейную башни бригадир съел сам, сося их перед сном. Троицкую подарил старому лагерному корешу, корейцу Володе Паку. А Спасскую башню решил «определить в фонд юмора»: каждый день после дневного харчевания кто-то из его бригады должен был рассказать смешную историю, по-лагерному – «притиснуть правильную байду». Если история была смешной, бригадир давал рассказчику откусить от Спасской башни.
– Кусай, Сан Саныч, – бригадир протянул башню, – но токмо снизу.
Сан Саныч взял башню в обе руки, повертел, примерился и с трудом откусил от низа. Сахар был крепкий.
Бригадир забрал у него башню, завернул в платок, сунул в карман. И тут же, как по команде, ожил серый динамик:
– Харчевание завершено! Заключенные, встать, занять рабочие места!
Бригада встала, побрела к Стене. Слонов, Савоська, Подкова и Бочаров закурили.
– Слышь, Сан Саныч, а вони у партию-то тебя принялы? – спросил Савченко.
– Приняли, – сосал сахар Сан Саныч. – Но… ммм… только… ммм… Я это… по партийной линии не пошел.
– Чего так? – потягивая папиросу «Россия», Слонов сумрачно посмотрел на три нераспечатанных кубических, выше человеческого роста, упаковки с пеноблоками.
На упаковках был одинаковый
– Да чего-то… ммм… не пошло у меня тогда, – Сан Саныч с удовольствием перекатывал в редкозубом рту кусочек сахарной Спасской башни. – Женился я. Потом развелся. А потом и Красная Смута окончилась. И партия перестала.
– А после по ходу Белая Смута началась? – спросил Савоська.
– Точно… ммм… потом и Белая Смута началась.
– Это когда Трехпалый Враг на танке в Москву въехал? – осторожно спросил Санек.
– Точно! – Сан Саныч, дойдя до Стены, стал натягивать перчатки.
– Все ты это помнишь. Сильно помнишь, – покачал головой Салман. – Старый ты человек.
– Старый, ёб твою! А ты меня догони! – засмеялся Сан Саныч и быстро полез на леса.
Бригада расползлась по местам. Савченко и Тимур неохотно подошли к большому корыту с остатками раствора.
– Бригадир, чи трэба новий раствор зами-сити, або цэй доберэте? – спросил Савченко.
– Месите новый, – кивнул бригадир и полез на Стену.
Петров, оказавшись на лесах рядом с Сан Санычем, спросил:
– А кто это такой – парторг?
– Чжангуань,[14] – не задумываясь ответил Сан Саныч, берясь за мастерок.
Лилипут Петр Самуилович Борейко, служащий скоморохом в Кремлевской Потешной Палате, вернулся к себе домой после пятничного концерта для Внутреннего Кремлевского Круга в третьем часу пополуночи. Большой красный автобус потешников, как обычно развозящий лилипутов в ночь после представления, подвез его к самому подъезду девятиэтажного кирпичного дома на Малой Грузинской.
Водитель открыл дверь, объявил:
– Петруша Зеленый – на выход!
Дремлющий в заднем кресле Петруша очнулся, сполз на пол, неспешно пошел к выходу. В полумраке салона автобуса, в казавшихся не по размеру большими креслах дремали еще двадцать шесть лилипутов. Все они были в своих потешных костюмах, в гриме, колпаках и шапках. И все без исключения спали. Пройдя по проходу между спящими баба-ягами, лешими, водяными, кикиморами и ведьмами, Петруша протянул свою маленькую ручку водителю и произнес хриплым, скрипуче-высоким голоском:
– Бывай, Володь.
Водитель сомкнул татуированные пальцы вокруг этой ручки:
– Спи спокойно.
Петруша размашисто, враскачку спустился по ступеням автобуса, спрыгнул на мокрый от непрекращающегося мелкого дождя асфальт. Дверь закрылась, автобус отъехал. Петруша стал подниматься по другим ступеням, каменным, к двери подъезда. Он был в костюме Зеленого Петрушки: в троеверхой зеленой шапке с бубенчиками, в зеленом кафтанчике с громадными пуговицами, в зеленых переливчатых штанах и коротеньких зеленых сапожках с загнутыми носками. Лицо Петруши тоже было зеленым, но с красными веснушками и большим алым носом. За спиной у Петруши болталась зеленая, ярко блестящая даже ночью, балалайка.
В уехавшем автобусе остались спать еще три Петрушки – Красный, Синий и Золотой.