Сакура любви. Мой японский квест полностью

Хотя любовный треугольник между Наташей и обоими пионерами русского рока грозил разрывом, в результате так ничего и не произошло.

В одной из сцен в конце фильма Майк выговаривает жене за отношения с Виктором, хотя он и дал ей карт-бланш.

– Да мы только пару раз поцеловались и еще держались за руки, – говорила Наташа, на что Майк с грустью ответил:

– Держаться за руки опаснее, чем все остальное.

Картина заканчивается дебютом «Кино», группы Виктора Цоя, в Рок-клубе.

Под впечатлением от этих ста двадцати восьми минут великолепия и красоты, я досмотрел до конца финальные титры. Закрыв глаза, я мысленно вернулся на тот необъятный пляж, где молодые люди пили и играли на гитаре… А с наступлением ночи прыгали через костер и голышом купались в море.

Подобная жажда жизни была свойственна скорее Амайе, нежели мне. Возможно, потому, что с десяти лет я жил с отцом и постепенно заразился от него покорностью и меланхолией; я пребывал в некоем летаргическом сне и только сейчас начинал это осознавать.

Быть может, необычный подарок, смысл которого постепенно мне открывался, – не просто путешествие мечты умершей девушки, а способ пробудить к жизни того, кто до сей поры старался лишь выживать. «Наверное, – подумалось мне, – в глубине души я не слишком отличаюсь от своего отца».

Снаружи быстро темнело. Спать больше не хотелось. Я пролистал первые страницы «Lonely Planet», повествующие об основных достопримечательностях Японии, а потом вернулся к подборке фильмов на экране.

Когда мы летели над Россией, я узнал о чудесной музыке, родившейся в Ленинграде (нынешнем Санкт-Петербурге), а теперь мы почти добрались до Китая, и следовало посмотреть какой-нибудь фильм этой страны.

Во всей иностранной коллекции нашлась только одна китайская лента – «Слон сидит спокойно». Хронометраж кинокартины – целых четыре часа! – наверняка отвратил бы меня от этой идеи, если бы в анонсе я не прочитал о судьбе молодого режиссера картины.

Ху Бо, опубликовав на родине пару относительно успешных романов, взялся за съемки этого чудовищно длинного фильма. По окончании работы продюсер заявил, что нигде не сможет показать четырехчасовую ленту, так что, хочет того Ху Бо или нет, придется ее «порезать». Слово за слово, и режиссер покончил с собой; было ему двадцать девять лет.

Некоторые критики полагали, что Ху Бо таким нетривиальным способом спасал свою картину: за отсутствием автора, который мог бы одобрить сокращения, «Слон сидит спокойно» добрался до Каннского и прочих фестивалей в первозданном виде.

«Идиотское самопожертвование», – подумал я. Ведь теперь мир не узнает, какие еще шедевры мог бы создать Ху Бо.

Под впечатлением от этой трагедии я набрался терпения, чтобы посмотреть фильм. Действие развивалось в каком-то жутком китайском городе, на пустырях и мусорных свалках близ железнодорожных путей.

Герои фильма – четверо законченных неудачников: низкого пошиба мафиози, страдающий от травли в школе паренек, малолетняя девчонка, которую засняли в разгар интимного свидания с директором ее школы, и старик-пенсионер, чей сын хочет спровадить отца в богадельню, чтобы поселиться с семьей в его квартире.

Все они терпят бесконечные беды и неприятности, периодически восклицая нечто вроде: «жизнь – помойка». Единственное, что дает им волю к выживанию, – это волшебная история о том, что где-то далеко-далеко, в каком-то цирке сидит слон и наблюдает за публикой.

Завороженный контрастом между унылыми и мрачными пригородами этой картины и сияющим русским летом, я досмотрел фильм до конца.

Потом усталость взяла свое, и я заснул, в то время как наш «Airbus–330» бороздил ночное небо.

Выйдя из самолета, я подумал, что оказался в параллельной вселенной. Словно самолет в какой-то момент пронзил границу реальности, и я очутился в другом мире, похожем на знакомый, но по сути в корне отличающемся от него.

В аэропорту царила подозрительная тишина. Я встал на траволатор и начал всматриваться в светящуюся рекламу, пестрящую японскими красавицами и множеством непонятных кандзи[9], которые были для меня в буквальном смысле китайской грамотой.

Доехав до зала пограничного контроля международных рейсов, я встал в строго организованную очередь, которая продвигалась по лабиринту из столбиков и вытяжных лент.

Было позднее утро, но я чувствовал себя так, будто всю ночь зажигал на какой-то бурной тусовке. На всякий случай проверил, на месте ли паспорт и гостиничная бронь. Все еще не верилось, что мое тело переместилось по воздуху на десять тысяч четыреста километров и теперь обретается в токийском аэропорту Нарита.

Подошла моя очередь; я зашел в кабинку, где полицейский с бесстрастным выражением лица велел приложить указательные пальцы к двум сканерам. Затем меня сфотографировали, после чего полицейский вернул мой паспорт и вежливым жестом разрешил мне пройти.

Следующим препятствием оказался павильон, где сенсоры измеряли температуру тела у прибывших. Было ясно, что человека с лихорадкой непременно вычислят и, в зависимости от диагноза, не впустят в страну.