— Видела, — уклончиво ответила Агата Тихоновна. — А почему Брунгильда, я слышала её Анечкой зовут?
— Анечкой, ха! Дора она. Дора и есть. Я её вот с таких знаю, — Геннадий оттопырил кисть на расстоянии метра от земли. — Наши родители в одной компании были, мы детьми все праздники вместе отмечали, потом её родоки погибли, и бабка к себе в деревню забрала. Но и сама через год померла, а Брунгильду в интернат отправили. Вот после интерната она Анечкой и стала, не нравилось ей Дорой быть. Она же по паспорту Дориана.
— Какое необычное имя.
— Ага, эт её мамаша наградила. Начиталась.
— Аа… Я поняла… Портрет Дориана Грея…
— Сечёшь, — Геннадий сплюнул на дорожку. — Блин, наглотался хлорки.
— Надо молока попить, — предложила Агата Тихоновна.
— Скажешь тоже! Лучше водочки.
— Не рано для водочки?
— А, — отмахнулся садовник. — Кто пьян с утра, тот целый день свободен. Вот хлорку раскидаю, полив налажу и оторвусь по полной.
— Сомнительное удовольствие, Геннадий.
— Ой, не лечите меня, мадам.
— Значит, мать назвала девочку в честь книжного героя. Странное решение, — вернула тему Агата Тихоновна. Надо торопиться. Пока этот алкаш в состоянии говорить. Время идёт. Никакой информации об Иване Петровиче добыть не удалось. Инвалидный корпус закрыт на ключ. Окна занавешены. Остаётся последний источник — персонал.
— Выпендриться хотела, — Геннадий достал из кармана пачку сигарет, помял в руке. — Чёрт, курить на территории нельзя, а теперь и там, — Геннадий кивнул на угол, — не покуришь. Брунгильда проклятая!
— Зачем же вы так о подруге детства?
— Да какая она мне подруга? Но злодейка судьба нас с ней, и правда, зачем-то всё время сводит.
— Дориана. Дора или Аня. Теперь понятно. Дора звучит не очень благозвучно.
— Да ты её ли видела? Дора — ей самое то. Правда, когда мы с ней встретились во второй раз, она уже буфетчицей в привокзальном кафе работала, тогда, конечно, ей больше Анечка подходило. Но свиньи своё дело сделали, — хохотнул Геннадий. — Ну и новая власть.
— А власть-то каким образом?
— Так времена какие настали, помнишь поди? Капитализм начался. Была кафешка, стала шашлычная. Акопчик арендовал местечко, и Брунгильду из буфетчиц переквалифицировал в уборщицы. Вот тогда она свиней и развела, в деревне у её бабки когда-то свинарник был, вот Дора и сообразила, как ей выжить.
— Акопчик — это тот самый…
— Тот самый, ага. Когда Брунгильда с Глафирой подобрали это убогое учреждение, им нужен был персонал. Акопчик к тому времени разорился, вот тут Брунгильда на нём и отыгралась. Теперь он в её подчинении. Понукает им, как хочет.
— И тобой…
— Ну да, и мной. Спасибо ей, конечно, не забыла, поддержала, благодетельница. — В голосе садовника звучал сарказм.
На завтрак она всё-таки опоздала.
— Куда? — услышала грозный окрик и замерла у входа.
В комнате для приёма пищи уже почти никого не было. За столиком у стены, зажав в руке пирожок, сидел только один человек — Бенджамин Батлер. Над ним с тряпкой в руке возвышалась Брунгильда. В углу рядом с ведром чистил картошку Акопчик. Агата Тихоновна поняла, что окрик предназначался не ей, а красавцу в инвалидном кресле, и, желая остаться незамеченной, спряталась за косяк.
— Выносить пищу из столовой запрещено! — всё так же громко цитировала правила внутреннего порядка Брунгильда. — Разводите тараканов в палате.
— Так я не себе, я собачке, — оправдывался Батлер, но голос был твёрдым, уступать он не собирался.
— Какой ещё собачке? Мы собак не держим.
— Она там, за забором бегает. — Бенджамин развернул кресло и покатил к выходу.
Агата Тихоновна вжалась спиной в стену. Инвалидная коляска прокатила мимо.
— Тварь, — раздалось из столовой вслед скрывшемуся из вида инвалиду. — Опять эта собака. Я же говорила тебе прибить её.
— Я что, за нэй бэгать должэн? Это жэ собака. Как мнэ её отловить, у мэня дэл по горло, ничэго, с одной булки нэ обиднэешь. Хватит твоим свиньям, вон кто-то ващэ нэ пришёл. — Акопчик кивнул на столик Агаты Тихоновны.
— Я сказала, найди эту собаку, — Брунгильда упёрла руки в округлые бока.
— Гдэ я её найду?
— За стариком проследи, он же как-то её находит.
— Ай, вэ… — Акопчик со злостью плюхнул картофелину в ведро, расплескав воду на пол.
— Подотри за собой.
Чёрный потолок нависает над головой, медленно опускается. Всё ниже и ниже. Это не сон. Он слышит ход стрелок настенных часов. Стук нарастает, оглушает и пропадает в звенящем шуме, возникшем в голове. Это не сон.
Он попробовал пошевелить рукой. Безрезультатно. Потолок прижимает его к кровати, расплющивает, он задыхается. Спасает протяжный, еле уловимый скрип. Шум в голове смолкает. Это не сон.
Серая тень скользнула мимо. Повисла над тумбочкой, скрипнула выдвижным ящиком, сползла вниз, присвистнула дверцей, прошуршала внутренностями, снова воспарила и поплыла назад к двери. Это не сон.
