Из машинного люка показалась голова Дымова. Он вылез так же не спеша, как влезал. За ним выскочил мокрый и красный Суноплев.
- Товарищ начальник, - заговорил Дымов. - По возвращении в порт передадим машинную команду в ревтрибунал. Перепились!
- Да что ты! - вскрикнул Суноплев. Он с трудом держался на ногах, но от страха трезвел. - Разве ж это можно? Я же коммунист!
- Все равно. - Дымов поднял руку и щелкнул пальцами. - Вот что дадут. Товарищ начальник, домой не пора ли?
- Стой ты! - закричал Суноплев, бледнея. - Я ж тебе говорю: никто не пил! Это от моторов. Мы ведь пробные краники открывали...
- Хватит, - отрезал Дымов. - После поговоришь. Ступай в моторы.
Но Суноплев остановиться не мог:
- Да ты пойми - это ж пробные краники. Из них ведь газом бьет. И от мотора, от всего... ты пойми... - и, захлебнувшись, замолк.
- Петуховина! - вдруг сказал Дудаков и, лодумав, добавил: - Комиссар, проверить надо. Ситников, ходи отсюда до входного бакена и назад.
С начальником и комиссаром дивизиона в машинном помещении "Смелый* на среднем ходу описал две широких петли. Когда во второй раз подходили к бакену, Дудаков вылез из машинного люка. Вылез и помог подняться Дымову.
- Отрава чертова, - покачнувшись, сказал Дымов. Дудаков замотал головой и протер глаза. Потом хриплым голосом приказал:
- Веди к фарватеру в гавань... Слышишь, Ситников?
- Есть! - ответил Ситников и переложил руля.
- Вот так ящерица, - пробормотал Дудаков. - Слушай, комиссар, опасно это. На трех моторах вовсе нельзя ходить: еще отравятся газом.
- Что делать-то? - спросил Дымов. Он держался прямо и говорил медленно, видимо, с трудом.
Дудаков напряженно подумал, но махнул рукой:
- Может, вентиляцию, может, еще что. Сейчас не могу. Дома изобретем.
Изобретать, однако, не пришлось. Вернувшись в порт, на стенке над истребителем увидели шесть железнодорожных цистерн бензина.
- Кончена петуховина, - сказал Дудаков, под этим диковинным словом разумея занятные, но, с точки зрения службы, нежелательные приключения. Он не ошибся: для флотилии наступил деловой период.
Батареями на Белосарайской косе и минными полями была создана укрепленная база. Учетом всех ошибок, перестройкой и перевооружением канлодок основные корабли флотилии приведены в боевую готовность.
Суда были разные: ледоколы, истребители, грязнухи, баржи и невесть что. Командиры тоже: Мазгана, Безен-цов, Вершин, Дудаков, хорошие и плохие, свои и почти ненадежные. Только команды были однородны - моряки четырех морей, но одной революционной крови. Ими и было спаяно дело.
- Скоро начнем, - сказал Ситников. - Будет тебе, салага, занятие. Сигнальщиков нехватка.
Слова его подтвердились в тот же день. Перед Бердянском в море наблюдался дым, и канлодку "III Интернационал" выслали в дозор к Белосарайке. Васька, прикомандированный на поход, увидел редкостное происшествие, а заодно совсем новый тип командира - товарища Лайцена, артиллериста второго дивизиона, коммуниста и курсанта Военно-морского училища.
Вышли ночью и должны были стать в проходе между заграждением и косой. Командир "III Интернационала", седой и небритый Прокофьев, нервничал. Он слишком живо представлял себе стоящие на якорях шаровые мины, а потому жался к берегу.
Лаицен на случай ночного боя приказал поставить прицелы на десять кабельтовых. Приказал, обошел орудия, чтобы проверить выполнение, а потом снова вернулся на мостик.
Была штилевая ночь с густой облачностью и плохой видимостью, Васькин сектор горизонта по левому борту от носа до траверза был сплошь черен. В бинокле расплывалась густая вода, и по ней плавали золотые искры. Васька закрыл глаза, но искры не исчезали. Они были обманом переутомленного зрения.
- Посматривай! - тихо сказал командир. - Посматривай! - И Васька снова поднял бинокль. В любой момент из черноты могло выйти еще более черное пятно неприятель, и от этого все чувства напряглись до предела.
- Двадцать два сорок, - передал в переговорную трубу старшина-сигнальщик. Очевидно, из машины спрашивали, который час.,. Без двадцати одиннадцать... До конца вахты оставалось еще двадцать минут. Васька вздохнул и опустил бинокль. У него немели пальцы.
Внизу на палубе было темно и пусто. Прислуга спала у заряженных орудий. Только с полубака жаловался тоненький голос лотового:
- Проносит!.. Проносит!., Командир кашлянул.
- Что? - спросил Лайцен, еле видная фигура на другом крыле мостика.
- Думаю, взять правее, - с трудом ответил командир.- Если проносит значит, большие глубины, а на больших глубинах... - и кончил шепотом: - Мины!
В Васькином бинокле вдруг появилось черное пятно. Он чуть не вскрикнул, но сдержался. Пятно медленно расплылось.,, Показалось.
- Проносит! - издали проблеял лотовый.
Мины! Смертельные шары в тихой непроницаемой воде. Одно прикосновение - и нет ни корабля, ни людей; вихрь огня и клочьев..,
- Десять вправо! - не выдержал командир.
- Напрасно, - отозвался Лайцен. Он не хотел вмешиваться в распоряжения командира, но должен был сказать: - Здесь далеко мины... Полторы мили от берега. . А мы по прокладке под самой косой.
- Проносит!
