Салюты на той стороне полностью

– Ни с кем я не встречаюсь.

(А у самой в голове, где же Крот? Почему не пришел на процедуры? И почему я решила сюда спуститься именно теперь, хотя прежде никогда одна не ходила, все его ждала?)

– Да? А с этим?

Он складывает пальцы колечками, подносит к глазам:

– Этим, как его?

– Мы просто друзья.

– Ага, – переглядывается с дружками, – я решил так: ты меня порадуешь, а я не отдам тебя Юбке. Потому что ты его очень уж рассердила в столовке.

Закричать?

Так я никогда не кричала, даже тогда.

Мама опять спросит почему. Ну потому, мамочка, они подлые, мерзкие, и самой противно становится, если кричишь перед ними, боишься. Лучше уж пережить, все стерпеть.

– Ну что, согласна?

– Иди на хуй, придурок озабоченный.

– Что ж она – ругаться? Степа, а ну, покажи, как надо хорошим девочкам со мной разговаривать.

Я не хорошая девочка.

Степашка подходит, хватает за руки, прижимает всем своим весом к стене.

Потом, когда Муха отходит, все мучительно-черно перед глазами, кровь течет из прокушенной нижней губы.

– Ну что, – говорит Муха, отдышавшись, – поняла теперь, кто тут сука?

Нет.

Бормочу так себе, тихонечко, под нос – что же ты не кричала? – нет, не поняла.

– Кажется, ей хватит. – Юбка говорит неуверенно, нервно, а когда я смотрю, глаза отводит.

Муха дает ему леща.

– Я тебя не спрашивал. Твое дело на стреме стоять.

Я отлипаю от стены, вытираю ладонью его слюну с шеи.

– Надо линять. Линять надо, Муха. Вдруг что-то будет. – Юбка оглядывается по сторонам.

– Ничего не будет, уродик, ничего, слышишь, блин? У нее это не в первый раз, так что ничего.

– Но тебе же шестнадцать…

– Захлопнись.

Он в последний раз смотрит на меня, оценивает, скажу ли я, способна ли еще говорить?

– Ладно, валим.

И он оглядывается еще несколько раз, а мальчики и вовсе не смотрят. Все?

Все.

Все закончилось.

Стираю капельки крови, выступившие из ранок на ладонях, – так сжимала кулаки, а больно только теперь сделалось.

Больше нигде не больно.

Отмахивалась, дралась?

Да, пока за руки не схватили.

Но только не кричала. Застегиваю джинсы, поднимаюсь на три ступеньки, останавливаю себя, сейчас если выйду в коридор, кого встречу? Никого нет, они на процедурах.

Но когда выхожу, оказывается, что все закончилось, они ходят, болтают, сидят на диване в холле, а по телевизору показывают что-то без перевода, может быть, я просто сейчас никакого языка не понимаю, но нет, они нашли какой-то иностранный канал, сидят, радуются, а мне нужно кому-то рассказать, крикнуть:

нет ничего вы не знаете и если крикну не обернетесь даже не обратите внимание на расхристанный вид спутанные волосы а еще что-то на щеке болит хотя не били нет Муха не бил пальцем не тронул чтобы потом ничего лишнего не сказала так что это получается – я самахотеласамахотеласама, а я ничего не хотела, только посидеть на подоконнике и дождаться Крота

Не хотела, чтобы сдергивали с подоконника, вообще не хотела, чтобы держали за руки.

В коридоре нет ребят, с которыми дружу, только идет Ник – один, он всегда без компании ходит, но когда нужно, вокруг собираются, но он скользит взглядом, удивленно, насмешливо, потому что я некрасивая иду, растрепанная, а на руке набухает кровоподтек, но ведь не видно же со стороны, что Степашка сжал слишком сильно.

Выпрямилась под взглядом, посмотрела в сторону.

Пусть думает, что я просто бегала, прикалывалась. Или упала, хотя смешного ничего.

И, только разминувшись с ним, почувствовала, что Ник в какую-то секунду улыбаться перестал – заметил? – и хотел что-то спросить, но я уже не смотрела, так и разошлись. Вдруг мучительно захотелось, чтобы он остановился, спросил, все ли в порядке, потому что он из тех, кто знает про мой порок сердца, и вообще Ленка, кажется, думает, что он все умеет и знает, надеется на него. Так как же может не остановиться? А вот так. Никто тебя не пожалеет, потому что сама не кричала.

Толкаю дверь в нашу палату – Ленки нет, и хорошо, а то бы начались вопросы, крики – а расскажи Алевтине, а хочешь, я расскажу? – но рассказывать не хочу, а только помыться и расчесать волосы. Только в душевые идти снова через весь коридор, может, стоит дождаться, когда все на обед пойдут? Не хочу видеть никого.

Ложусь на кровать, расстегиваю блузку, чтобы не давило. Запястье набухает кровью.

Кто-то стучит в дверь, тихо и неуверенно. Не Ник, точно.

Ну, кто там еще?

Все же на обеде. Должны быть.

Дверь открывается, а на пороге Крот – без очков, запыхавшийся, темная челка глаза закрыла.

– Кнопка, ты… – начинает неуверенно, останавливается. Достает очки из кармана, надевает.

И хотя плохо – улыбаюсь, он как я, точно как я. Только я давно такая была.

Я застегиваю блузку, приподнимаюсь на локтях.

– Заходи и дверь закрывай.

– Кнопка! Что случилось? Что с руками? А ко мне подошли ребята, сказали – ты на улицу вышла и споткнулась, лодыжку растянула, нужно помочь, а ты вот, вот, ты в порядке… в порядке?

– Какие ребята?

– Ну этот, – он морщится, – странный который. Степа?

– Степашка.

– Ну да.

– И ты ему поверил?