Салюты на той стороне полностью

Это просто эти пришли, эти должны были начаться давно, потому что у Ленки, например, идут с двенадцати лет – она сама рассказала, чуть ли не в первый день, хотя я бы постеснялась о таком. А у меня все не было и не было – мама утешала: маленькая, худенькая, как мальчик, откуда, у такой и в шестнадцать впервые пойти могут, ничего страшного, можно даже к врачу не ходить, смысл жаловаться, когда это нормально? Но все-таки я не думала, что именно сейчас – в санатории, когда не спрячешься, ничего не сделаешь. Прокладку у Ленки взяла, но к вечеру кровь кончилась.

Не знаю, правильно это или нет. В любом случае Ленка бы заметила, возьми я больше одной прокладки, так что хорошо.

Что было?

Ничего не было, показалось, хотя так хотела, чтобы эти пришли.

Крот потом приносит и хлеба – маленький кусочек, засохший немного, явно не из столовки.

– Это вчерашний. Ешь.

– Да он какой-то… Где ты его взял?

– Перестань. Ты пойдешь на ужин? – Ленка все со мной сидела, никак не могла отойти.

– Нет.

– Опять останешься голодной.

– И хорошо. Буду такой же худой, как ты.

– Ты и так почти как я.

– Да ладно, – распрямляю плечи, отчего ее рубашка сильно натягивается, – а вот это – видела? Сиськи-то откуда бы иначе взялись, по-твоему?

– Ну ладно тебе, не в том дело. А в том, что – ну, ты из-за ребят не хочешь идти в столовку?

– Да. А ты бы хотела на моем месте?

– Хрен знает. Я бы орала.

– Ах, ты бы орала?

– Извини. То есть я не думаю, что ты не орала…

– Пошла на хуй.

Пошла на хуй, идиотка.

Вскакиваю и, как была, в рубашке и расстегнутых джинсах, вылетаю из палаты. Из комнаты. Оставляю Ленку, сразу замолчавшую, за собой, за дверью.

А почему бы не пойти на ужин? Ну правда. Войду и скажу.

Чего мне.

В коридоре уже никого, все собрались, из окон свет особый, прозрачный, теплый, и слышен голос Алевтины. Я захожу в столовую, но тарелки стоят не перед всеми.

И все замолкают.

То есть кажется, что замолкли и посмотрели на меня, мол, глядите, она идет, она идет и не стесняется, она сейчас будет есть, хотя у нее идет кровь – они не могут знать про мою кровь, а только думаю – как бы смотреть не в пол, а храбро, на них, прямо перед собой. Мол, глядите – она не боится вас, мрази.

– Привет, – Алевтина зачем-то поднимается, уступает место.

Алевтина уступает место – что-то случилось, что-то страшное, непоправимое. Так ей-то всегда пофиг было.

И тут я понимаю – все они знают, уже знают.

Лицо Ника. Светлые волосы, падающие на лоб.

Мухи нет, а Степашка сидит, он совсем спокойный. Может, он и забыл меня уже – единственный.

Юбка смотрит вниз, ему не хочется, чтобы продолжалось.

Крота нет, но зачем-то жду, сажусь на место Алевтины – она поднимает руку, словно бы хочет погладить по голове, но потом рука опускается, не решившись.

Может, она к грязной не хочет прикасаться.

Может, она не знает, что я сразу же после, дождавшись, когда ребята уйдут на обед, пошла в душевую и долго-долго стояла под очень горячей водой, после которой кожа горит до сих пор.

Скоро приходит Муха, он обычный – садится не к Степашке, а к девочкам. Они чуть напрягаются, нервно смеются, но он не замечает.

А потом понимаю, почему все так ждали Крота, – он заходит в столовую странным, оглядывается, выхватывает взглядом Муху, сильно щурится – на нем очки, но он их приподнимает на лоб, словно бы хочет увидеть Муху в настоящем мире, не в своем, близоруком.

Может быть, он не хотел смотреть на плакат

потому что, кажется, единственный из нас знал, что такое зеница. Нужно будет спросить.

Спрашивали – знала ли, что он собирается делать?

Знала ли, что он принес в санаторий складной нож с красивыми узорами из окрашенной эпоксидной смолы в рукоятке?

Нет, не знала.

Знала ли, что его отец, отец Крота, когда-то давно принес этот ножик из колонии, где такую рукоятку сделали и ему нож подарили?

Нет, не знала.

Знала ли, что обычно вещи детей досматривают, но только в связи со сложившейся ситуацией они отступили от этого правила, до сих пор соблюдавшегося неукоснительно?

Нет, не знала.

Это потом я буду говорить. Мало говорить, больше молчать, смотреть в стену.

Крот прыгает: никогда не думала, что он умеет прыгать, он же неспортивный, худосочный такой.

Никто не виснет на нем, не хватает за руки – он будто перепрыгивает нас, становится быстрее.

Он бьет ножом Муху. Не вижу куда. Муха вскидывает руки и кричит – тоненько, не своим голосом. Крот вначале отпускает нож, а потом словно хочет вогнать глубже в тело, но тут Муха просыпается – выставляет руки вперед, размахивает беспорядочно, тогда и остальные начинают шевелиться, кричать.

Белка визжит.

Сивая визжит.

(Их голоса различаю недолго, а потом все глухо становится, беззвучно – мама всегда говорила, что при сильной близорукости у человека должны хорошо работать другие органы чувств, но у меня не работали.)

– Эй, лови его! – кто-то вскрикивает негромко, но никто не ловит.

Алевтина стоит в ужасе, ее руки вдоль тела опущены – пусто, безвольно. Она тоже не ловит.