Боже ты мой, что за всепоглощающее пламя ненависти пылало на этом интеллигентном молодом лице! Никогда в своей жизни Салка Валка не видела ничего подобного — такого лица, ужасного и привлекательного в одно и то же время. Этот огонь превратил ее собственные чувства в пепел, захлестнул ее, пробежал по всему телу как непонятное, сладостное предчувствие.
— Сальвор, ты предала наше дело! — крикнул ей Свейн Паулссон срывающимся голосом.
— Отвяжись! — откликнулась она презрительно и пошла домой.
«Птица на берегу, чайкой ее зовут». Девушка снимала с себя одежду среди ночного щебетания птиц, в то время как эхо мировой революции и боевой призыв сражаться против наемных убийц отдавался и пел в ее крови. Птицы и большая политика сливались в своеобразную симфонию, певшую в ее душе и теле.
Снова и снова звучала в ее душе эта нелепая, ею самой придуманная песенка, пока она не уснула. И ей приснился сон.
Ей снилась толпа изможденных, голодающих детой. Они стояли на мостике, переброшенном через ручей, и выкрикивали непристойные слова, пели отвратительные песенки. Они были такие голодные, что, казалось, могли съесть весь мир. Как это поется в старой песенке:
Салка Валка была среди этих голодных ребят. Но вдруг в сон вплелась странная история — из библии, о Моисее, как его маленьким ребенком нашла в кустах дочь фараона и принесла домой, точно маленькую птичку. Салке казалось, что это она пошла в заросли и нашла его там, прибитого к берегу в небольшой корзине. Ею руководили христианские чувства. Потом вмешались король Сирии и Аввакум, и наконец она проснулась с тяжелой головой, уставшая больше прежнего. Было всего только два часа. Когда она снова уснула, тот же сон начался сначала, только на этот раз появился еще Стейнтор Стейнссон. Он ехал на колеснице господней, запряженной белой лошадью неописуемой красоты. Никогда в жизни она не видела подобного скакуна. Наездника она видела неясно, в тумане, и не была уверена, что это был именно Стейнтор Стейнссон. Может быть, это был сам Иисус Христос. И так всю ночь. Наконец наступило утро. Это было утро воскресного дня. Чего ей всю ночь снилась эта набожная дребедень? Лучше бы увидеть во сне что-нибудь, например, о мировой политике, постучавшейся в их местечко?
Она стряхнула с себя несуразные сны, как собака, спавшая под дождем и проснувшаяся в хорошую погоду. Девушка совсем не чувствовала себя выспавшейся. Спала она плохо, но решила не поддаваться больше дремоте, боясь опять погрузиться в путаный мир Моисея и Аввакума. Она быстро соскочила с постели, чтобы приготовить себе рыбу. День выдался чудесный. С фьорда доносился птичий щебет, птицы летали так низко, что задевали крыльями гладкую поверхность воды. Роса омыла траву, и девушке хотелось, подобно траве, обмыть свое тело. Ее выгон служил как бы проходным двором, и, моясь, девушка подумала о том, что не мешало бы повысить арендную плату за него. Если кто-нибудь из союза рыбаков вздумает прийти к ней, чтобы рассказать, чем кончился вчерашний митинг, она попросит его убраться восвояси. Ей нет дела до этого. И она продолжала мыться. Может ли что-нибудь доставить такое наслаждение, как мытье в прекрасное воскресное утро, когда ты молод и зеленая трава растет как бы в созвучии с твоей душой и телом, на радость нам, а не на печаль, как в старости. Девушка запела.
Она знала много песен о родине, ее славе, доблести ее героев. Но образы этих песен не находили отклика в душе народа, вскормленного из поколения в поколение на треске и рыбной требухе, они больше подходят господам, одетым в добротное пальто, которые обычно останавливаются в их местечке на полчаса, полные удивления и восхищения. Но она чувствовала, что весна пробудилась в ее душе, и она запела мелодию собственного сочинения:
Эта песенка родилась в самой глубине ее сердца и была каким-то странным образом связана с впечатлениями от игры на гармонике, которую она слышала однажды на случайно зашедшем сюда датском пароходе.
Дьявол тебя подери… Девушка стоит в чем мать родила, и вдруг кто-то постучал в дверь. Она вся сжалась, прикрыв руками грудь. Стук повторился.
— Попробуй только открыть, я убью тебя на месте, — крикнула девушка, не уверенная в своих затворах.
За дверью послышалось невнятное бормотанье.
Схватив первое, что попалось под руку, она натянула на себя и сердито спросила:
— Кто там?
— Парень, — послышался ответ согласно ритуалу.
