— Мне девять лет, мне ещё даже альбома не покупали, — мрачно проговорила Оса. — Я писала акварелью, в маменькином. И пастор Захариус меня немножко учил. А потом маменька с сестрицей померли, и папенька собрался на новое место в Петербург. И опять сделалось не до альбома.
— Ах, как жаль! — воскликнула девица, то ли про маменьку с сестрой, то ли всё же про несбывшийся альбом.
Тут в приоткрытую дверь просунулся папенька и громким шёпотом сказал:
— Я оставлю у вас малышку, на час или два, Ижендрих Теодорович пообещал приглядеть…
Девица Ксавье не успела ни отказаться, ни согласиться — дверь закрылась, и папенька за нею, судя по всему, был таков. Оса, впрочем, ничуть не огорчилась — ей хотелось побыть подольше и посмотреть на хозяина комнаты, русского обер-гофмаршала, их доброго гения — как прежде звала этого господина покойная маменька. Каков он? Так ли красив, как на портрете у маменьки в альбоме? И почему пожелал очутиться в клетке?
Оса в задумчивости нарисовала на рогоже цветок, одной зелёной краской и единственной тонкой кистью, но получилось всё равно ничего себе. Художница спустилась со своей лесенки — спрыгнула, как кузнечик с травинки — и подошла поглядеть:
— Ты — чудо-дитя?
«Сами вы!..» — чуть не сказала Оса.
А ещё художница, образованная дама…
— Я не чудо-дитя, я не умею читать мысли и умножать в уме трехзначные числа, — ответила Оса наставительно и с укором. — У нас в Варшаве подвизалось одно чудо-дитя, из дворни пана Потоцкого. Мальчик одиннадцати лет, умножал трехзначные числа, читал по губам и помнил Библию наизусть. Он потом скончался от умственной горячки. А я всего лишь нарисовала ромашку берлинской зеленью. Меня нельзя показывать в салонах.
— И слава богу! — рассмеялась художница. — Но вы так верно чувствуете линию, мадемуазель Оса, и у вас так здорово поставлена рука! Вы, несомненно, талантливы.
— Но всё же не умножаю в уме друг на друга трёхзначные числа…
Кто-то приоткрыл дверь и зашёл, но Осе важно было продолжить свою мысль. Чудо-дитя — это даже звучало унизительно.
Вошли двое, маленький мальчик и с ним рослый тип в сиреневом, с коробкой под мышкой, судя по парику и по туфлям — дядька. Мальчик был младше Осы и куда меньше ростом, зато нарядный — как будто игрушечный. Он разглядел Осу, в её мальчишеском, и явно сморщился от отвращения.
— Мой брат легко умножает в уме трёхзначные числа на трёхзначные, — сказал мальчишка с сердитой гордостью.
— И его показывают в салонах? — уточнила Оса.
— Его из салонов за уши не вытащишь! — хохотнул мальчишка.
Он был красивый, как фарфоровый пастушок, в подвитых локонах, и, несмотря на возраст, изрядно напудрен.
Мадемуазель Ксавье представила детей друг другу:
— Шарло, перед вами Анастазия Анна Катарина Ван Геделе, путешественница, девица в мужском платье. Оса, перед вами юнгер-дюк, его светлость герцог Карл Эрнест Бирон. Его светлость оказали мне милостивое покровительство и неоценимую помощь в поиске натуры…
— Наши птички, — горделиво пояснил юнгер-дюк и широким жестом обвёл птичьи клетки, — из папиных оранжерей.
Он, видать, сперва приревновал художницу к новому, большому мальчику, но потом, убедившись, что соперник всего лишь девчонка, оттаял. Оса не понимала, конечно, цену придворных нарядов, но этот принц был как пушистая чайная роза, столько слоёв лепесточков, и бантиков, и кружев, и пахло от него розочкой, и губы блестели от помады… Ну, кукла и кукла — руки так и тянутся потискать.
— Друва, доставай! — велел юнгер-дюк, и дядька вынул из-под мышки коробку, раскрыл — на дне лежали несколько попугайчиков, уныло и безвозвратно дохлых. — Таких у тебя ещё не было, Аделинхен! Я сам их убил в папином зимнем саду.
— Ну и дурак! — мрачно определила Оса.
— Ах! — одновременно выдохнули и художница, и дядька, а дядька даже втянул голову в плечи.
Принц растерялся, открыл в изумлении накрашенный рот, но злиться пока не начал.
— Ты что, не мог их, как этих, — показала Оса на клетки с живыми птицами, — тоже в клетках принести?
— Этих принёс папин егерь, — пояснил мальчик, начиная краснеть, — а я хотел сам.
— Так ловил бы силками, мы в Варшаве и ржанку так ловили, и щурку. Ты таких красивых убил, я даже не знала, что такие бывают… Неужели самому не жаль? Мог бы силок поставить — и потом в клетку. Ты их что, пращой?
— Из рогатки, — принц вынул из-за пояса полированную, с золотыми ушками, рогатку и показал. У него на поясе висели ещё и крошечная шпажка, и такой же, словно игрушечный, кнутик, и миниатюрный стилет. — Ты грубила мне, я велю тебя выпороть.
Дядька и художница переглянулись и одновременно охнули — они явно ждали этой фразы.
— Ну и дурак, — мрачно повторила Оса. — Во-первых, дворян не порют. И лучше бы ты велел мне научить тебя ставить силки. Думаешь, мамзель Ксавье приятно будет рисовать дохлятин? Тут печку топят — они через час уже примутся вонять. Там, в вашем зимнем саду, ещё остались такие же — живые?
— Ага, — как во сне, проговорил принц, — полно.
— Так пойдём, наловим. А этих, дохлых, в печку. — Оса вздохнула. — У одной кишки наружу… Как такую рисовать?
