Лауреат Нобелевской премии Джон Голсуорси хорошо известен в нашей стране как автор знаменитой «Саги о Форсайтах». Однако его перу принадлежат не менее замечательные новеллы, рассказы и маленькие повести, проникнутые юмором, мягкой лиричностью и романтизмом.Salta Pro Nobis – рассказ-вариация из сборника «Моментальные снимки».
– Мать-игуменья, танцовщица очень печальна. Она сидит, подперев лицо ладонями, и глядит в пустоту. На нее страшно смотреть. Я пробовала уговорить ее помолиться, но бедняжка не умеет молиться. У нее нет веры. Она отказывается даже исповедаться. Это язычница, совершенная язычница. Что можно сделать для нее, мать моя, как поддержать ее в эти тяжкие часы? Я просила ее рассказать мне свою жизнь. Она не отзывается. Она сидит и смотрит – смотрит в пустоту. Сердцу больно, когда глядишь на нее. Неужели нельзя ничем хоть немного утешить ее перед смертью? Умереть такой юной – полной жизни! Умереть, не имея веры! Под расстрел – такую молодую, такую красивую. Это ужасно!
Монахиня, маленькая, увядшая, в сером облачении, подняла руки и скрестила их на груди. Кроткие карие глаза ее вопросительно остановились на той, что стояла перед нею, – на восковом лице, на гладких седых волосах, выбившихся из-под клобука. Прямая, тонкая, словно бестелесная, стояла в раздумье мать-игуменья. Лазутчица, вверенная ее попечению! Танцовщица. Говорят, в жилах у нее есть цыганская кровь – а может быть, мавританская? Она выведала секретные сведения у своего любовника – французского морского офицера – и продала немцам, засевшим в Испании. Суд показал, что улики бесспорны. Танцовщицу привели сюда, в монастырь: «Подержите ее здесь до пятнадцатого. У вас ей будет лучше, чем в тюрьме». К расстрелу – женщину! При этой мысли кидает в дрожь. Но что поделаешь – война! Это ведь ради Франции!
И, взглянув на маленькую немолодую монахиню, мать-игуменья сказала:
– Посмотрим, дочь моя. Проводите меня к ней в келью.
Они вошли неслышно. Танцовщица сидела на кровати. Ни кровинки в удлиненном восточном лице, отливающем шафраном. Брови – вразлет к вискам, черные волосы спадают на лоб, губы, чувственные, резко очерченные, открывают ряд ослепительных зубов. Она сидела, обхватив себя руками, как бы для того, чтобы сдержать огонь, пылавший в гибком теле. Красноватые, как вино, глаза, казалось, смотрели сквозь монахинь, сквозь беленые стены, вдаль – как у леопарда в клетке были у нее глаза.
Мать-игуменья заговорила:
– Что можем мы сделать для тебя, дочь моя?
Танцовщица пожала плечами.
– Дочь моя, ты страдаешь. Мне сказали, что ты не умеешь молиться. Жаль.
Танцовщица улыбнулась, и ее мимолетная улыбка была сладостной, как мед, как красивая мелодия, как долгий поцелуй. Она покачала головой.
– Я не хочу смущать тебя, дочь моя. Твое страдание будит жалость в душе. Как не понять тебя? Быть может, тебе хотелось бы почитать книгу? Не прислать ли тебе вина или еще чего-нибудь, чтобы ты могла немного отвлечься?
Танцовщица сплела пальцы на затылке. Какое плавное, прелестное движение – в ней все было прелестно. На восковых щеках матери-игуменьи выступил едва заметный румянец.
– А не хочешь ли ты станцевать для нас, дочь моя?
Улыбка снова тронула губы танцовщицы и не исчезла на этот раз.
– Хочу. С большим удовольствием, мадам!
– Прекрасно. Тебе принесут твои одежды. Ты станцуешь нам сегодня вечером в трапезной. Если понадобится музыка, можно распорядиться, чтобы принесли пианино. Сестра Матильда – искусная музыкантша.
– Музыка… Да, несколько простеньких танцев. Можно мне курить, мадам?
– Разумеется, дочь моя. Тебе принесут сигареты.
Танцовщица протянула руку, и мать-игуменья ощутила ее мягкое тепло в своих исхудалых руках. Завтра эта рука будет костяной, холодной!
– Прощай же, дочь моя…
«Перед нами выступит танцовщица! Какая новость!» Все ждали этого нетерпеливо, как чуда. Поставили пианино, достали ноты. За вечерней трапезой монахини перешептывались. Как это необычно! Какое трагическое, какое удивительное событие вторглось в их тихую жизнь! Ах! Воспоминания – как веселые эльфы! Трапеза быстро закончена, убрана посуда, вытерты столы. На длинных скамьях у стены сидят шестьдесят серых фигур в белых клобуках. Они ждут. Посередине – мать-игуменья, сестра Матильда – у рояля.
Первой вошла немолодая маленькая монахиня, за ней – танцовщица; она шла, покачиваясь, медленно ступая по темному дубовому полу трапезной. Все разом повернулись к ней – лишь мать-игуменья продолжала сидеть неподвижно. Только бы им не запало что-нибудь в легкомысленные головы!
