– Поздравям пана! – приветствую я водилу, – Чи може пан взяч таки пенендзы?
– Яки, таки? – удивляется тот и берет у меня из рук купюру в двадцать злотых с усатым королём Болеславом.
Он долго с любопытством разглядывает её со всех сторон, смотрит на свет, даже обнюхивает. По всему видно, что такой банкноты он никогда не видел. Наконец, он поворачивается ко мне:
– Не, никды не видзев таку банкноту. Двадзешёнт злотых вот таки, – он вытаскивает из кармана смятую двадцатку с каким-то очкастым мужиком, совсем не похожим на короля, хотя и с усами. – Но, пан, это очень маленькие пенендзы, на них только стакан хербаты можно купич.
– Может в качестве сувенира? – предлагаю я таксисту.
– Не можно, мам чворо дзеци, вшистких тшеба кармич, – с явным сожалением в голосе ответил усатый пан и вернул мне двадцатку.
Мне не привыкать. Автостоп – наше всё. Стоит мне выйти на трассу, как останавливается «Opel Kadett». Я уже ожидал увидеть что-то совершенно чудно́е, флайер какой-нибудь, но никак не подержанный немецкий опель. Зато за рулём весёлый рыжий парень Фриц, который рад подвезти меня до Кентшина. Фриц даже сносно мог говорить по-русски, отчего моё краткое путешествие оказалось ещё и полезным.
Я старался из всех сил контролировать речь, чтобы не дай бог не выдать незнание реалий. Любопытство, конечно, распирало, но я держался.
Родной город Фрица – Бремен, а его предков когда-то выселили из Восточной Пруссии. В этом году ему исполнилось восемнадцать, и отец подарил ему автомобиль. Правда, дедушкин. Дед купил себе «Volkswagen Esaul», самый модный в этом году.
– А почему «Есаул»? Это же вроде бы чин у русских казаков. – тормознул я Фрица, – я не слежу за новинками. Мне что есаул, что вахмистр, что урядник – всё едино.
– Понятно, у каждого свои интересы, – Фриц с пониманием кивнул головой. Фольксваген давно уже поглощён Горьковским автозаводом. Теперь действительно целая линейка русско-немецких машин по миру гоняет. При этом, чем старше чин, тем мощнее машинка. «Фольксваген-Гетман» – любимая машина нашей Ангелы Меркель.
– А ты, Фриц, как к её персоне относишься? Если не секрет.
– Да, какой секрет! Так-то политик она не плохой, но последнее время пошла на поводу «зелёных» с их антиатомной истерией. После Фукусимы у нас такое творилось… Ей до вашего Крупнова, как до Луны. Хотя мне его действия тоже не всегда понятны.
– Ну-ка, ну-ка, – я чувствую, что разговор принимает правильное направление, и сейчас этот мальчишка мне расскажет всё, или почти всё. – И какое действие тебе особенно не понятно?
– Ну, например, зачем ему понадобилось проводить плебисцит в Абхазии и Осетии? Ведь в 1985 году население этого географического недоразумения уже проголосовало за вхождение в состав Грузии.
– Прошло четверть века, ситуация поменялась, наверное в 1985 там жило больше грузин, а в 2008 абхазов. Это два разных народа всегда соперничавших за благодатный край. У осетин такая же история.
– А разве абхазцы – не грузинцы?
– Нет, конечно. Грузины это картвелы, сваны, мингрелы, другие племена, согласившиеся на общее имя, а абхазы не согласились. Им показалось, что жить автономно в составе Российской Федерации лучше.
К сожалению, ехать до Кентшина совсем не долго, дальше путь Фрица лежит в сторону Поморья-Померании, а мне надо торопиться в Калининград. Интересно, как меня теперь через границу пропустят. У меня же паспорт хоть и РФ, но, наверняка, совсем не такой, что действует сейчас.
Никаких перемен в Кентшине не видно. Только народу стало больше. Это понятно, я приехал утром, а сейчас разгар выходного дня. Поэтому и такси не видать. Наверное, разъехались все.
Останавливаться в городе, смысла нет, так как деньги есть только такие, что не принимают нигде. Хотя, если зайти к нумизматам и попробовать впарить им в качестве сувенира? Только где в этом Кентшине нумизматов найти? Это же глухая провинция. Может сувенирная лавка найдётся? Может там мне поменяют мои злотые, на нынешние. Больше всего мне любопытно взглянуть на политическую карту мира. Ведь судя по словам Фрица, изменения произошли нешуточные. И произошли они после 1979 года. Моё появление тогда сыграло определяющую роль.
– Чи пани може мувич, гды ест шклеп ксёндшковы? – обращаюсь я на ломаном польском к симпатичной молодой особе.
– Пан может говорить по-русски, – мило улыбается мне в ответ кентшовянка. – Русский все знают. А книжны шклеп – вон в том доме.
При открывании двери крошечного магазинчика раздаётся мелодичный звон маленького колокольчика. Тут же в зале появляется мужчина в очках и клетчатой жилетке.
– Джэнь добры, цо пан хцел бы? – с лёгким поклоном обращается он ко мне.
– Хцэв бы мапу Европы, ешли можливо.
– Очивишче, конечно. Пан муве по-польску? То есть бардзо добже. Пан хце дужу карту или удобну?
– Лепше дужу.
