Семилетняя война (1756–1763), которую Россия вела с Пруссией во время правления дочери Петра I — Елизаветы Петровны, раскрыла полководческие таланты многих известных русских генералов и фельдмаршалов: Румянцева, Суворова, Чернышева, Григория Орлова и других. Среди старшего поколения военачальников — Апраксина, Бутурлина, Бибикова, Панина — ярче всех выделялся своим талантом фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, который одержал блестящие победы над пруссаками при Кунерсдорфе и Пальциге.О Петре Семеновиче Салтыкове, его жизни, деятельности военной и на посту губернатора Москвы рассказывает новый роман С. П. Мосияша «Семи царей слуга».
Салтыков Петр Семенович (1698–1772), дер. Марфино, ныне Мытищинского района Московской области), русский полководец, генерал-фельдмаршал (1759), граф (1733). Сын генерала С. А. Салтыкова, родственника императрицы Анны Иоанновны по матери.
В 1714 году поступил солдатом в гвардию и был отправлен для обучения морскому делу во Францию, где пробыл до начала 30-х годов.
В 1734 году участвовал в походе в Польшу против Станислава Лещинского. В 1740 году — генерал-адъютант. Участвовал в русско-шведской войне (1741–1743), затем командовал украинской ландмилицией.
Во время Семилетней войны (1756–1763) был главнокомандующим русской армией, одержал блестящие победы над прусской армией при Пальциге и в Кунерсдорфском сражении.
Смещен с должности главнокомандующего в 1760 году из-за разногласий с австрийским командованием и Высшим военным советом в Петербурге. В 1764–1771 годах — главнокомандующий и генерал-губернатор Москвы. Был обвинен в нераспорядительности во время чумной эпидемии в Москве в 1770–1771 годах и уволен в отставку.
В болезни, в беде ли, в лихую годину
(С любым это может случиться) —
Две женщины рядом, Галина и Дина, —
На них я могу положиться.
Кадет Иван Салтыков, перебежав по льду замерзшей Невы, явился домой в неурочный час, уже в темноте.
— Иван Петрович? — удивился лакей Гаврила, увидев возбужденного отрока в распахнутых дверях.
— Батюшка дома? — спросил Иван, сбрасывая на руки лакею епанчу и треуголку.
— Дома их сиятельство.
— Где?
— У себя в кабинете с утра запершись, никого видеть не желают. Беда ведь у нас.
— Знаю.
Видимо заслышав шум в прихожей, из столовой явилась графиня Прасковья Юрьевна. Увидев сына, тоже удивилась:
— Ванечка? Как же ты в такое время?
— Я узнал про батюшку, маменька, и сразу решил, что его поддержать надо. Командир отпустил.
— Да вот видишь, как случилось, сынок. Кто б мог подумать? Вчера генерал, камергер, а ныне никто.
— Я пройду к нему.
— Пройди, сынок, пройди. Да захвати шандал со свечами. Сидит в темноте, никому не велит входить, свечей не зажигает. Я уж боюсь, Ваня. Там ведь пистолеты у него, не дай бог, удумает чего худого. Посиди с ним, ободри, если сможешь.
Лакей вручил Ивану трехсвечный шандал с горящими свечами. Кадет подошел к двери, помедлил несколько, собираясь с духом, и, приоткрыв дверь, молвил просительно:
— Позвольте, папенька?
— Да, да… — тихо прошелестело из дальнего угла кабинета.
Мальчик вошел, прикрыл бесшумно за собой дверь, пронес шандал к письменному столу, поставил и, обернувшись в сторону отца, сказал:
— Здравствуйте, папенька.
— Здравствуй, сынок. Проходи сюда вот, садись около.
Иван прошел, сел на диван, стоявший у кресла, в котором, утонув, угадывался граф Петр Семенович Салтыков[1]. Помолчали.
— Тебя отпустили? — спросил отец.
— Да, папенька. Я как узнал, что с вами произошло, — и к капитан-поручику Ремезову. Он отпустил и велел кланяться вам, сказал, что очень вас уважает.
— Спасибо, сынок. Спасибо за то, что пришел.
Они долго молчали. Наконец сын осмелел, спросил:
— За что ж вас, папенька? Вы ж за польский поход орден Александра Невского получили. И в Швеции повоевали изрядно. Казалось бы…
— Что делать, Ваня? Ее величеству видней, кто ей нужен.
— Но чем же вы-то неугодны стали новой царице, папенька?
— Наверно, родством нашим с Анной Иоанновной[2], мать-то ее, Прасковья Федоровна, из Салтыковых была, вроде теткой мне доводится.
— Ну а при чем это?
— А поди узнай. Новая-то метла, по-новому метет. Мне-то еще ничего, лишь звания лишили. А вон фельдмаршала Миниха[3] — героя войны с турками и крымцами, — того в ссылку, говорят, в Пелым отправляют. А у меня отец гофмейстером при Анне Иоанновне был, тоже, наверно, мне засчиталось. Да и родительница твоя любимицей у Анны была.
— Но это ж несправедливо, папенька.
— Ваня, прошу тебя, не вздумай где-нибудь сказать так.
— А что? Я не прав, что ли? Вас же ее отец Петр Великий благословлял на ученье.
— Ну благословлял, ну и что? Ныне другое время, Иван, другие песни. А коль ты готовишься стать военным, то привыкай исполнять приказы вышестоящих безоговорочно, тем более приказ императрицы.
— Эх вы, — вздохнул кадет. — На бою ни пуль, ни ядер не боитесь, а тут…
— Ванюша, прошу тебя, не смей так говорить. Ты рассуждаешь как… как бунтовщик.
— Выходит, фельдмаршал Миних бунтовщик?
— С чего ты взял, мальчик?
— Ну как? Он же Бирона[4] тогда арестовал, не побоялся. А нынче сам, как кур во щи, угодил.
